Эммануэль жарко. Она снимает рубашку. Кристофер с печалью любуется ее грудью. «Она так совершенна, так чиста! – думает он. Она может позволить себе такое поведение, ведь она святая невинность. Если бы передо мной так крутила хвостом другая, я бы счел это провокацией, но Эммануэль… Мне бы следовало встать перед ней на колени…»

Эммануэль на цыпочках выходит из комнаты и направляется к Жану.

– Такое ощущение, что Кристофер спит, но он разговаривает, несет какую-то чушь, думаешь – бредит?

– Он всегда несет чушь, даже когда хорошо себя чувствует, ты не заметила?

Жан гладит ладонью шею Эммануэль:

– Хочешь заняться любовью?

– Я всегда этого хочу.

Она начинает раздеваться.

– Сегодня, – говорит Эммануэль, – сначала я буду сверху.

Позже, между стонами, она шепчет:

– Хорошо иметь жену-изменницу?

«Если мне удастся пересечь эспланаду в таком виде, если меня не остановят полицейские и не выбросит на улицу портье, я буду готова к тому, чтобы меня изнасиловали в лифте», – думает Эммануэль.

«С другой стороны, можно ли в моем случае говорить о насилии, если я отдаюсь всем подряд? Я уже давно стала неприкосновенной-наоборот».

Тем не менее Эммануэль кажется, что всегда найдется способ чувствовать себя насилуемой. Это чувство зависит от атмосферы или от человека. Или от намерения. В любом случае – опыт захватывающий. «Если бы я была обычной девушкой, – думает Эммануэль, – я бы хотела, чтобы меня насиловали постоянно…»

Платье из красного джута, без рукавов и с глубоким вырезом, конечно, не годится для города. Это просто прямоугольник без застежек, без пуговиц или крючков, только с дыркой для головы. Сзади и спереди два отрезка ткани закрывают тело Эммануэль, талию опоясывает кожаный шнурок. Но при малейшем дуновении ветра платье открывает вид на прекрасные груди, попку, бедра и живот девушки.

Эммануэль решила, что мода не должна мешать ее философии жизни: если приходится надевать юбку, пусть она будет с разрезом, из прозрачной ткани или совсем короткой; если юбка широкая или в складку, Эммануэль приподнимает ее, когда садится; если юбка узкая, она задирается сама. Днем Эммануэль нравится носить полупросвечивающий трикотаж, например, цвета луковой шелухи – он подчеркивает ее грудь, к тому же ей к лицу такой оттенок. Блузки Эммануэль обычно носит расстегнутыми до самой талии. А по вечерам в ходу круглые или квадратные декольте, из которых торчат верхушки прекрасных шаров любви – когда девушка наклоняется, груди видны полностью. Эммануэль не нравятся платья свободного покроя, они должны прилегать к телу: манящее декольте куда привлекательнее. От нижнего белья Эммануэль отказалась.

Девушка не встречает всеобщего осуждения на эспланаде, потому что шофер, игнорируя знак «въезд запрещен», подвозит ее прямо к самому небоскребу. Можордом не реагирует на внешний вид Эмманюэь. Лифтер и люди, которые бродят по этажам, тоже не обращают на девушку внимания. Эммануэль горда собой. Дерзость победила.

Терраса над городом напоминает сад, а квартира доктора – виллу посреди этого сада. Фасад увит розами. Фамилия действительно указана на двери.

«Доктор Маре подрезал свои розовые кусты… – подумала Эммануэль. – Нет, – решила она, – такое начало было бы слишком скучным, надо, чтобы история начиналась со встречи с незнакомцем». Снаружи никого, стена, дверь, все скрыто за дверью. Но что именно? Произойдет ли что-то? Или ничего? Осознает ли Эммануэль, в какую историю ввязалась?

«Волчья пасть, – подумала девушка, глядя на дверь. – Если я не вернусь, никто даже не будет знать, где меня искать. Она посмотрела на чудесные камни: что это? Не мрамор. Кремень? По ту сторону у Эммануэль уже не будет сообщников, свидетелей, знакомых. Не лучше ли отправиться к ним? Не лучше ли ограничиться клубом, проверенной территорией?

Эммануэль встряхнулась. Не сдрейфит же она, в самом деле! Она звонит в звонок.

Дверь открывает очень молоденькая горничная в интересном наряде: вместо традиционного саронга сиамских служанок девушка была одета в короткое облегающее платье (чуть ли не короче, чем у Эммануэль) из черной шерсти (в таком-то климате!), с длинными рукавами и тяжелым круглым белым воротником.

Прическа – с челкой и завитками – как и положено типичной субретке, венчалась кружевным треугольником. На длинных ногах (Эммануэль сочла их неимоверно красивыми), тонких как в области щиколоток, так и над коленями – были надеты черные чулки.

– Заходите, пожалуйста, мадам.

Голос был сладким, а акцент настолько слабым, что Эммануэль на секунду приняла девушку за француженку. Но будь та француженкой, откуда у нее эта идеальная кожа оливкового цвета, миндалевидные глаза, высокие скулы? Она разглядывала гостью с невинным (наверное) любопытством. Сказала:

– Мои хозяева ожидают вас.

Эммануэль последовала за ней по длинным прохладным от кондиционеров коридорам. Ноги утопали в мягких коврах, на стенах висели картины великих художников прошлого. Казалось, Бангкок где-то далеко.

Комната, куда Эммануэль привели, была просторной, едва освещенной и хорошо проветренной. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть к полутьме, и при слабом мерцании ламп с шелковыми алыми абажурами разглядеть помещение было трудно. Все окна (если таковые имелись) были закрыты ширмами и гобеленами, поэтому с улицы свет не просачивался. Иконы, ценные предметы из дерева, кожаные изделия с гравировками, редкое оружие, книги, старинные золотые статуэтки и монеты – постепенно открывались взору Эммануэль. Мягкая обволакивающая тишина ласкала ухо. Вчерашние знакомые смотрели, как Эммануэль входит в комнату.