А еще подальше, где доходы выше и дома приличнее, — цифра смертности падает до ста тридцати…

А теперь мы совсем вылезаем из смрадной ямы гавани и к своему приятному удивлению находим здесь маленькую колонию цветного народа, которому каким-то чудом удалось забраться наверх, в границы высшей экономической группы цинцинатцев. Они живут в скромных домиках. Их детям есть где побегать и порезвиться. У них много солнечного света. Они не живут, как сельди в бочке, в этом счастливом переписном участке № 55…

Годовая цифра смертности среди этих преуспевающих негров за 1929–1931 годы составляет всего шестьдесят один и семь десятых на сто тысяч населения.

Это соответствует, примерно, средней цифре ТБ-смертности для США в целом. Это приближается к проценту смертности среди обеспеченного белого населения цинцинатских холмов.

Это в восемь раз меньше ТБ-смертности среди их смуглых братьев и сестер, цепляющихся за жизнь в омерзительных трущобах гавани.

Если бы вдруг было изобретено какое-нибудь лекарство или открыта сыворотка, которая снижает повсеместно смертность от туберкулеза в восемь раз, как вознегодовало бы общество, как возгорелся бы народный гнев, если бы из-за отсутствия средств у родителей ребенку было отказано в этом спасительном средстве, в этом шансе на жизнь!

Но поскольку дело заключается только в бедности, поскольку главной причиной смерти является только недостаток покупательной способности, приличного жилья и питания…

Поскольку речь идет только о праве на работу, чтобы обеспечить себе возможность существования, поскольку все дело в этом, — всеамериканское позорище продолжается, и туберкулез попрежнему заставляет пищать младенцев от менингита, забытых мальчиков и девочек скрючиваться от костоеды, забытых взрослых задыхаться и околевать от чахотки на пороге полезной жизни и работы…

Но самое глупое и смешное заключается еще вот в чем: поскольку гнезда ТБ остаются на задворках каждого большого города, пронырливый микроб белой смерти то и дело забирается в дома высшей экономической сотни тысяч, и уже отмечены случаи, когда туберкулез приносился негритянскими девушками из проклятой гавани, приходившими на работу в богатые дома. Так смерть вползает в дома имущих, у которых нехватает ума создать экономический порядок, предоставляющий неимущим хотя бы простые шансы на жизнь…

Что уж говорить о свободе или счастливом будущем!

Но вот цинцинатская гавань — уже пережитой кошмар. Что я могу теперь сделать, уютно расположившись в семи больших, светлых, веселых комнатах благословенного Уэйк-Робина? Сидя за блестящим рабочим столом орехового дерева, я задумчиво смотрю в окно на виднеющуюся за деревьями далекую линию горизонта, где бледноголубое небо сходится с темносиней водой.

Надвигаются сумерки, холодный, резкий ветер буйными порывами налетает с северо-запада, и линия горизонта меркнет перед глазами. И вот за окном начинает двигаться жуткая многотысячная процессия бледных, изможденных, оборванных, рахитичных, пузатых, кривоногих детей, на которых, бросая комфорт Уэйк-Робина, мы несколько раз ездили смотреть в этом страшном 1934 году. Парад ежеминутно задерживается, когда тот или иной из малышей прижимает лицо к стеклу двойного, хорошо замазанного окна, и мне слышится жалобный детский голосок:

— Поль, ты ведь сильный, почему ты нам не поможешь?

Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого ужаса, и когда снова их открываю, процессии уже нет, и я сам уж не в своей рабочей комнате, богато отделанной голубой и коричневой панелью, я в царстве воспоминаний…

1927 год. Я стою на ступеньках старой Гигиенической лаборатории, красного кирпичного здания на холме, в Вашингтоне. Рядом со мной, задумчиво глядя вдаль, стоит Джозеф Гольдбергер, «бродячий доктор», человек, доказавший, что пеллагра — болезнь бедняков. Он сделал мне честь немного проводить меня, перед тем как проститься, и помню, — как будто это было вчера, — я задаю ему последний вопрос…

Я спрашиваю, каким радикальным способом можно искоренить эту болезнь?

Он улыбается. Его худое лицо пепельного цвета, на нем уже ясно видна печать смерти, которая вскоре после того к нему пришла. Он улыбается и говорит…

— Какой ответ могу я вам дать? Я ведь, знаете, не экономист, я только бродячий доктор…

И вот опять 1934 год. Я в Уэйк-Робине — у себя в кабинете. И я, маленький человек, недостойный развязать шнурки на ботинках борца со смертью Джозефа Гольдбергера, — какой ответ могу я дать умоляющим теням детей сумрака? Я ведь, знаете, не экономист, я только репортер…

Что я могу еще делать, как только рассказывать и рассказывать, выкладывая всего себя без остатка, пока они не запрут меня, не поставят на место, пока они не пошлют меня туда же «на дно», что они, конечно, не постесняются сделать, если я буду говорить все сильнее и правдивее, говорить всем, всем, кто меня захочет слушать, что…

В отношении убийства детей нашим экономическим строем может быть только одно решение: вперед, на борьбу…

Нужно немедленно поставить и разрешить вопрос: