— Против Тьмы?

— Да. К несчастью.

— Он проиграл эту войну?

— Я не знаю. Но я чувствую, что в нем полыхает гнев, который ждет только того…

Алан вспылил:

— Лорн был опозорен, предан, оставлен всеми! Он потерял женщину, которую любил! У него отняли все, и он три года горел в аду Далрота, хотя ничем не заслужил этого. Кто другой на его месте не пришел бы в бешенство? Скажите мне! Кто?!

Отец Домни не ответил.

Алан ощутил внезапную усталость. Он вздохнул и облокотился о борт.

— Простите меня, отец.

— Ничего страшного, сын мой. Я понимаю.

Священник знал, что Алан злится не на него. К тому же принц уже не раз исповедовался ему на эту тему, и отец Домни понимал: помимо того, что гнев Алана был вызван ужасным оскорблением, нанесенным Лорну, он также выражал глубокое чувство вины.

Алан почувствовал, как священник положил руку ему на плечо.

— Вам не в чем упрекать себя, сын мой.

— В самом деле? Тогда почему мне так трудно смотреть своему лучшему другу в глаза? — спросил принц.

Он почувствовал комок в горле.

— Вы расстраиваетесь, что не сумели помочь ему. Вы упрекаете себя, что вас не было рядом с ним. Но в том нет вашей вины.

Алан снова уставился на бурный горизонт и сосредоточенно кивнул.

— Как я могу помочь ему, отец?

— Прежде всего вы должны запастись терпением. Молитесь. Ждите и будьте рядом, когда вы понадобитесь ему. Не торопите его. Не принуждайте его ни к чему. Слушайте его, когда он захочет говорить, но не пытайтесь силой добиваться от него признаний…

— Там, на крепостной стене, он был готов броситься в море. Он все еще опасен для себя самого?

— Без сомнения.

— А для других?

— Да.

Простота этого ответа ошеломила Алана. Он взволнованно выпрямился, не в силах поверить в услышанное.

Его взгляд блуждал по волнам.

— Лорну повезло, что у него есть такой друг, как вы, — вновь заговорил отец Домни. — И все же…

— Что?

— Будьте терпеливы, — посоветовал белый священник. — А еще будьте осторожны.

Принц задумался.

Он был уверен, что сумеет быть терпеливым.

Но осторожным?

Они родились в один год с разницей в несколько месяцев; принц и Лорн сосали молоко у одних и тех же кормилиц, а потом были воспитаны как братья. Вместе играли в детстве. Затем вместе получили свои первые шпаги и в тринадцать лет потеряли невинность в одной и той же постели в компании двух сестер, столь же искусных, сколь и известных в своем деле. В день посвящения король Эрклан II в присутствии всего рыцарства Верховного королевства объявил рыцарем сначала своего сына, а затем Лорна. С годами их дружба не ослабела. Напротив, она стала крепче, пройдя огонь и воду, преодолев испытания счастьем и горем, надеждами и раскаянием.

— Для меня Лорн больше чем брат, — объяснил Алан. — Однажды я предал его, позволив ему заживо гнить в Далроте. Я не повернусь к нему спиной во второй раз. И вы не хуже моего знаете, чем я ему обязан.

— Тьма могущественна и коварна, сын мой.

— Нет, отец! — воскликнул принц, вцепившись в борт с такой силой, словно хотел сломать его. — Я не хочу подозревать Лорна в том, что он стал другим. Как я смогу называть себя его другом, если не буду доверять ему, когда он так нуждается в поддержке?

— Я понимаю, — ответил белый священник, поворачиваясь в сторону Далрота. — Но не забывайте, что человек, которого вы знали, возможно, умер в тех стенах.

Лорн не спал.

Широко раскрыв глаза в полумраке, он не сводил взгляда с потолка над своей койкой. Он не моргал и едва дышал, тревожно застыв, словно изваяние, прислушиваясь к треску и скрипу покачивающегося галеона.

Бледный отблеск мерцал в его неподвижном взгляде.

Лорн проснулся утром, когда в каюту вошел человек с подносом еды. Это был старый Одрик, преданный слуга Алана. Худой, сухой и морщинистый, он находился при принце с самого его рождения. И Лорн тоже знал старика столько, сколько помнил себя.

— Добрый день, Одрик, — поздоровался Лорн, замечая, что слуга избегает его взгляда.

— Добрый день, господин.

Одрик явно чувствовал себя не в своей тарелке и не мог скрыть этого. Лорн смотрел, как он расставляет посуду на столе.

— Я рад, что снова вижу вас, Одрик.