Врачи не раз говорили Парасе про слабость ее организма, что беременеть и рожать ей опасно для жизни. Еще советовали, как во время соития с мужем избежать зачатия ребенка. Парася слушала, краснела от смущения, кивала, но Степану ничего не рассказывала. Она, коренная сибирячка, стыдилась своих немощей. И особенно досадно было сознавать правоту свекрови, покойной Анфисы Ивановны, называвшей ее нюхлой, то есть слабой, болезненной.

Поменять что-то в их соитиях или вовсе от них отказаться Парася не могла и решительно не желала. Это была большая, значимая, сладкая для тела и души часть супружства. Пусть уж идет как идет, как Бог рассудит.

Родив здоровенькую девочку, Парася, потерявшая четверых детей и понимающая, что следующая беременность может стать роковой, тряслась над ребенком. Холила-берегла Аннушку, птицей кружила.

Пожар (явный поджог, потому что занялось в разных, далеких друг от друга местах) потушили к утру. Хорошо, что безветрие, что Парася вовремя тревогу подняла, но ущерб был все-таки значительный. И самое досадное – не было хозяина, задерживался в Омске. Без него колхозники чувствовали себя сиротливо, привыкли они к твердой руководящей руке.

К обеду из города прибыл нарочный, долго о чем-то совещался с Неубийбатько. Тот вышел из правления с почерневшим лицом, от сажи и копоти уже отмылся, кожей потемнел. Велел собирать народ.

Парася слушала и не понимала. Ее муж – враг народа, участник заговора, убил в застенках в ходе допроса представителя органов, подстроил сожжение колхоза…

– Факты достоверные, – хрипло закончил Неубийбатько, – обсуждению не подлежат. Всем разойтись и приступить к текущим делам по устранению последствий огненного пожара.

Никто не тронулся с места. Люди, как и Парася, не могли осмыслить случившегося. Молчали даже те нервно-голосистые бабы, которые при любом удобном случае вопили: «Ой, да что же это! Ой, да как же это!»

– Что стоим? – крикнул Неубийбатько, и Парасе показалось, что на глазах его заблестели слезы. – Ничего не выстоите! – И, противореча себе, сказал уже другим голосом: – Надо выстоять, товарищи! Приступайте к работе!

Парася бросилась домой, следом за ней вошли Фроловы. Ирина Владимировна и Андрей Константинович о чем-то тихо переговаривались в углу, а Парася носилась, лихорадочно собирая вещи.

– Что вы делаете? – спросила Ирина Владимировна.

– Дык в Омск надо ехать, к Степану!

– У вас грудной ребенок, – напомнила учительница.

– С собой возьму.

– Вы с ума сошли! Заморозите Аннушку, она погибнет!

– Прасковья Порфирьевна, – поддержал супругу Фролов, – сядьте и успокойтесь.

– Дык что ж сидеть? Ехать мне надо.

– Никуда вам ехать не надо! – твердо сказал Андрей Константинович. – К мужу вас не допустят, это вне всяких сомнений. И подвергать жизнь Аннушки опасности вы, как мать, не имеете права!

Парася опустилась на стул, и Фроловы с ней заговорили. О том, что теперь она – жена врага народа, а это повлечет за собой конфискацию имущества и, не исключено, ее арест. Сейчас она обязана думать о детях. Фроловы уезжают, они давно, как начались аресты, задумывались об этом. Но за спиной Степана Еремеевича жилось столь спокойно, интересно и привольно, что всё откладывали. Они уже переживали подобные кампании-чистки, но, очевидно, меньших масштабов. Спасение от них единственное – бежать, затеряться.

– Боюсь, что вы не совсем понимаете происходящего, – сказал Андрей Константинович.

– Это… – Ирина Владимировна запнулась, подыскивая сравнение. – Это как вскрытие Иртыша.

Сравнение было Парасе понятным. И страшным.

Ледоход на реке происходил каждый год, но привыкнуть к нему было невозможно.

Долгую зиму река покоилась под толстым слоем льда, надежно державшим зимник, пробитый в торосах с одного берега на другой. По зимнику возили в город убоину, замороженное молоко, ягоды, овощи, варенья и соления, дрова. До апреля возили, уже когда забереги – оттаявшие у берега участки – появлялись.

Вода в заберегах спокойная, плавно кружит мусор. И вдруг вода темнеет, мутнеет, будто волнуется. Это с верховьев, где Иртыш уже тронулся, напирает громадная масса воды. Река крепится, даже ворчит, как будто стонет, как человек, которого будят, а он просыпаться не хочет.

Но вот проснулся. Злой – с оглушительным треском раскалывается лед, молнии плоские его исполосовывают. Лед вздымается, точно подорванный бомбами снизу, его корежит, ломает, срывает с места. Пласты наскакивают друг на друга, кружат, кипят. Шум стоит адов, и река точно выдохнула – повеяло прелой водой. А с верховьев несутся все новые и новые громадные льдины, бьются, борются, тесно им, великаны выталкивают, выплевывают мелкоту к берегам.