— В котором часу вы ушли из церкви?

— Около одиннадцати. Точно не помню. Я села в машину и поехала домой. Нет, я ещё перекинулась парой слов с пастором Кайлом. Томасом Кайлом. Он всегда умел меня утешить. Добрейшая душа.

— Не сомневаюсь. Значит, из церкви вы поехали домой? Никуда не заезжая?

— Да.

— Вы можете рассказать нам, что увидели по возвращении домой?

— Приближаясь к дому, я увидела, что подъездную аллею перегораживает другая машина.

— Вы знаете, кому принадлежала эта машина?

— Да — мисс Пиласки.

Я заметил, что она упомянула мисс Пиласки без тени гнева или мстительности — весьма необычно для вдовы, перед глазами которой предстала убийца мужа. Она вполне могла бы ответить: «этой стерве», «этой дряни», «вон той женщине» или, на худой конец, просто — «вон — этой», и все бы её поняли и простили. Тем не менее из всех вариантов вдова Ноутона предпочла «мисс Пиласки».

— Какой марки была её машина?

— Шикарный «корвет», тысяч за шесть, — вот теперь в её голосе зазвучали горькие нотки. — Мне бы не знать. Ведь мой муж купил ей этот автомобиль.

Я внес протест, и судья Харрингтон поддержал меня. Теперь миссис Ноутон уже определенно вышла из себя, но огорчило её воспоминание о выброшенных на ветер деньгах.

— И что вы сделали потом, миссис Ноутон? — спросил Сандлер. Вид у него был безмятежный. Еще бы — этот процесс со стороны обвинения с легкостью выиграл бы даже носорог. Или слизень. Кто угодно.

— Я прошла в дом.

— Через парадную дверь?

— Да, разумеется. Мы держим двоих слуг, но воскресным утром они посещают церковь. Я прошагала прямо в гостиную и увидела эту женщину.

— Кого именно? — уточнил Сандлер.

— Мисс Пиласки. Подзащитную.

— Где именно она сидела?

— В гостиной. На краю большого дивана.

— А судья Ноутон тоже был в гостиной?

— Нет, он находился у себя в кабинете.

— А что делала мисс Пиласки?

— Она просматривала воскресный выпуск «Нью-Йорк Таймс». Нам присылают его каждое утро. Точнее — присылали.

— Что сделала мисс Пиласки, когда вы вошли?

— Она подняла голову и посмотрела на меня…

— Расскажите нам все подробно, миссис Ноутон. Можете не торопиться.

— Ну, она на меня посмотрела. Я молчала… я просто не знала, что сказать…

— Простите меня, миссис Ноутон, — прервал её Сандлер, — я хочу кое-что уточнить. Вы уже тогда знали, кто такая мисс Пиласки?

— Да.

— Значит, вам уже приходилось видеть её прежде?

— Да — я была сыта ею по горло. Недели за три до этого мой муж впервые привел её домой. Потом он приводил её снова и снова — ему было наплевать на то, что я дома, что я могу… — её голос предательски задрожал.

Чуть помолчав, Сандлер спросил:

— Что было потом? Расскажите, что случилось в то воскресное утро.

Сандлер находился в затруднительном положении. Миссис Ноутон была уже на грани того, чтобы выложить всю правду о своем муженьке.

— Я спросила её, где мой муж. Она ответила, что он в кабинете. Потом я продолжала стоять и смотреть на нее, а она встала и прошла в кабинет, оставив дверь открытой. Я медленно приблизилась и услышала, как мой муж что-то сказал ей. Потом он подошел к двери. И тогда она что-то ответила…

— Одну минутку, миссис Ноутон. Вы не помните, что именно она сказала?

— Нет, я не очень хорошо расслышала, но когда он обернулся, то я увидела, что она стоит и целится в него из пистолета. Он закричал: «Эй, не вздумай!». И тогда она выстрелила, а мой муж покачнулся и упал ничком. Потом она вышла из кабинета, прошагала мимо меня и положила пистолет на карточный столик. И вот тогда я, потеряв голову, набросилась на неё и, кажется, поцарапала. Больше я ничего не помню, потому что потеряла сознание.

— Спасибо, — произнес Сандлер. — Большое спасибо, миссис Ноутон. Я понимаю, как вам тяжело.

Повернувшись ко мне, он великодушно изрек:

— Можете задавать вопросы, мистер Эддиман.

Однако судья Харрингтон посмотрел на часы и решил, что времени для перекрестного допроса уже нет. И перенес заседание на следующее утро.

Я заехал в «Пустынный рай» и поговорил с Джо Апполони. Он угостил меня крепким коктейлем и пригласил посидеть на уютной террасе с колоннами и увитыми мексиканским плющом арками, примыкающей к его апартаментам. В воздухе благоухало жасмином, а шум казино сюда почти не доносился.