испанские мундиры как можно больше своих офицеров. Для них это прежде всего школа... Школа

подготовки к другой, главной войне.

Уборевич остановился возле карты и долго вглядывался в Пиренейский полуостров, словно хотел

разглядеть скрытую за тысячами километров Испанию.

— Тяжело там сейчас. Противник сильный, — Иероним Петрович опустился в кресло напротив

Смушкевича и, наклонившись к нему, мягко произнес: — Ты помни об этом. Не думай, что все уже [39]

знаешь. Ведь не воевал же еще. Про гражданскую знаю... Но это только как крещение, чтоб человек к

свисту пуль привык... Там совсем иная война... А потому учись, — он кивнул в сторону карты. —

Учиться ни у кого не зазорно. Важно, какие выводы человек из учения делает и чему служат его знания.

Присмотрись ко всему. Все взвесь. Не горячись.

Всегда сдержанный, производивший на некоторых даже впечатление холодного человека, Уборевич был

сейчас заметно взволнован. Смушкевич еще никогда не видел его таким. Волнение охватило и его.

Только сейчас он понял, как много значит для него этот человек.

Уборевич протянул ему руку.

— Помни. Воевать надо умеючи. Ну, до встречи.

Он крепко тряхнул ему руку. Словно стесняясь чего-то, они в нерешительности постояли минуту-другую

и обнялись.

И вот теперь Смушкевич с трудом привыкал к мысли, что он в кабинете командующего военно-

воздушными силами республиканской Испании, что этот уже успевший изрядно поседеть майор

называет его чужим именем — Дуглас.

— Вам придется нелегко, — слова командующего прервали воспоминания. — На знакомство времени

мало. Обстановка весьма напряженная. — Он подошел к карте.

— Положение на фронте очень тяжелое. Войска мятежников непрерывно продвигаются вперед.

Несколько дней назад, 18 октября, им удалось выйти к первому поясу мадридских укреплений, и сейчас

бои идут на самых ближних подступах к столице.

Карандаш в руках Сиснероса, за которым не отрываясь следил Смушкевич, остановился у края

прямоугольника, обозначавшего на карте Мадрид. [40]

Можно было и не переводить. Все понятно и так.

— Со второй половины августа авиация мятежников непрерывно бомбит Мадрид, — продолжал

Сиснерос. — А мы ничем не можем ему помочь.

Страшным, кровавым стало испанское небо. О нем написано немало страниц. Его запечатлела кисть

художника на бесчисленных полотнах. Темно-голубое, оно смотрит с картин Веласкеса, почти черное на

полотнах Рибейры, сумрачным, суровым показал его Гойя. Михаил Кольцов увидел его бездонным и

прозрачным и с горечью заметил: «Жаль, что оно такое!»

Весь мир уже знал о произнесенной ранним июльским утром фразе: «Над Испанией безоблачное небо», давшей сигнал к тому, чтобы небо Испании надолго перестало быть просто небом. Теперь оно было

пространством, где летают самолеты и откуда грозит смерть.

Страшным стало небо Испании. И делалось тем страшнее, чем чище и безоблачней становились его

просторы. Вот почему не радость и поэтический восторг вызвал его безмятежный вид у Михаила

Кольцова. Он знал — а впрочем, это было известно всем, — что, раз оно такое, жди самолетов врага.

Они не заставляли себя ждать. Сотни килограммов бомб обрушивались ежедневно на Мадрид.

— У нас и до мятежа авиации современной, можно сказать, не было. — Сиснерос отошел от карты и сел

рядом с Дугласом. — «Ньюпоры» конца мировой войны, «Бреге», «Потезы». Но и этого сейчас не

хватает.

— Да... У них достаточно и новейшей техники... — заметил Свешников. — И летают-то в основном

немцы и итальянцы... [41]

— Ваши летчики делают настоящие чудеса, — сказал Сиснерос. — Ведь им приходится воевать на

непривычных для них машинах, да еще на таких безнадежно устарелых... Но уж когда в их руки попадает

что-нибудь поновее — тут для них невозможного нет...

— К сожалению, у нас пока еще очень мало новых самолетов, — добавил Свешников. — Германия и

Италия рядом, а нам вон откуда надо добираться...

— Самое главное для нас — это прикрыть Мадрид. Избавить его от бомбежек. А для этого нам

понадобится авиации во много раз больше, чем у нас есть, — задумчиво произнес Сиснерос.