Рассказы же, как мне тогда показалось, были невыразительны, и талант их автора был в них почти совершенно неразличим. Не могло быть никакого сомнения, что идея покровительствующего Михаилу Михайловичу редактора, вздумавшего превратить его в военного летописца, не увенчалась успехом. Удивительнее же всего было то, что сам он, очевидно, придавал своим опытам в новом жанре большое значение, очень волновался, читая, все поглядывал на меня, пытаясь определить, нравятся ли мне рассказы, и все спрашивал, перед тем как начать читать следующую вещь, не надоело ли мне слушать.

Каюсь, я не сказал ему тогда правды. Прежде всего потому, что, как мне почудилось, эта правда была ему не нужна, а главное — при всей моей тогдашней угловатой нелицеприятности я уразумел, что преподнести Михаилу Михайловичу в те трудные для него дни мои критические, пусть даже справедливые, недовольства было бы все равно что ударить ребенка.

Поэтому я пробормотал что-то о простоте, лаконичности и прозрачности прочитанного, попутно выяснив для себя, что уклончивые эти любезности говорить не в пример легче, чем резать пресловутую “правду-матку”.

Что же до Михаила Михайловича, то он удовлетворился сказанным, ни о чем больше меня не спрашивал, аккуратно сложив, спрятал рукопись в ящик стола и стал рассказывать о своих планах на ближайшее будущее. Планы были самые что ни на есть оптимистические».

Вокруг Зощенко, конечно, была зона повышенного, обостренного внимания, и особенно к тому — что он теперь напишет? Большинство советских писателей писали тогда о войне. Твардовский в 1945-м завершил свою замечательную поэтическую эпопею «Василий Теркин» (начатую в 1941-м), создав образ настоящего народного героя, веселого и неунывающего. Но большинство лучших произведений о войне появилось гораздо позже, в эпоху «оттепели», когда уже можно было говорить правду или хотя бы часть ее. А в послевоенные годы, кроме знаменитых стихов — скажем, Симонова или Суркова, — ярких произведений о войне почти не было. В такой ситуации рассказы Зощенко о партизанах вполне были уместны и интересны. Забавен рассказ о том, как фашист из окопа поднимает ногу, чтобы наши ее прострелили, и его увезли бы в госпиталь. Или вот — рассказ о том, как один немецкий солдат чрезвычайно походил на Гитлера и, пользуясь этим, командовал остальными, запугивал их. И вот они попали в плен к русским — но и тут «ложный Гитлер» пытался командовать, но пленные вдруг стали смеяться и сказали самозванцу: «Гитлер капут!»

Не то чтобы Зощенко так уж пытался угодить властям, главное — он чувствовал, что без любимой работы погибнет. Так что высокомерно осуждать труды Зощенко той поры не стоит. Нам бы такое написать!

В сентябре 1947 года десять из тридцати партизанских рассказов (самые слабые, по уверениям Зощенко) вышли в «Новом мире» (№ 9). Казалось — выкарабкался! Летом и осенью того же года он работает над пьесой «Здесь вам будет весело» — сатира на Америку, где Зощенко не бывал никогда! Но — сделано лихо: американский миллионер нанимает двойника, чтобы не рисковать своей жизнью, а двойник этот, естественно, устраивает миллионеру «страшную месть». Вполне могло бы пойти! Но никто не брал! Зощенко пишет тринадцать вариантов пьесы. Но — ни публикации, ни постановки. 20 октября 1947 года Зощенко читает эту пьесу в доме Мариенгофа. Присутствуют Эйхенбаум, Козаков, кинорежиссер Блейман… Реакция положительная, но все знают — у Зощенко не возьмут. Он пишет отчаянное письмо Фадееву, чтобы тот сказал ему, как жить человеку, лишенному профессии. Фадеев помог: через некоторое время Зощенко предлагают переводы. С начала 1948 года до весны он работает над переводом комической повести финского писателя Лассилы «За спичками». Перевод замечательный! Но в первых изданиях книги, как помним, Зощенко-переводчик даже не упоминается!

Затем он берется за перевод документальной повести финского писателя Тимонена «От Карелии до Карпат». Если повесть Лассилы (чьи герои-горемыки ему близки) Зощенко переводил не без удовольствия и даже своим переводом гордился, то повесть Тимонена — всего лишь «кусок хлеба», протянутый ему.

Не забывают его и друзья-«серапионы». 19 апреля 1948 года он встречается с сочувствующими и помогающими ему Всеволодом Ивановым и Константином Фединым. Однако — не вылезает из нужды. И самый, возможно, угнетающий момент, напомним, — обмен большой квартиры, полученной еще «знаменитым Зощенко», на гораздо меньшую с Верой Кетлинской за доплату. И вынужденные записки Кетлинской, чтобы она нашла возможность отдать ему деньги за оставленное в прежней квартире и проданное ей старинное бюро. Только голод и страдания семьи могли заставить Зощенко такое написать. Вот как жизнь покатилась!

Однако никто не видел его жалким и заискивающим. Когда драматург Гинцбург предлагает ему поработать над опереттой «Шутки в сторону», Зощенко соглашается и добросовестно работает. Но когда видит, как театральным начальством отклоняется вариант за вариантом (причем явно из-за его участия) — с достоинством, не выказывая эмоций, деликатно «уходит из дела».

В начале 1949 года Зощенко получает предложение от «Крокодила» — писать политические фельетоны. Но веселить публику, пусть даже в небольшой степени, разрешенной тогда в «Крокодиле», а тем более политическими фельетонами — «себе выйдет дороже»! Темы уж больно страшные! 1949 год становится годом «Ленинградского дела».

Я помню открывшийся после войны интереснейший Музей обороны Ленинграда. Больше всего меня, шестилетнего, поразили там сбитые немецкие самолеты, какой-то болотно-пятнистой, сразу видно — фашистской, окраски. И еще одно поразило меня — огромный портрет при входе, от пола до потолка: высокий красивый мужчина в длинной распахнутой шинели. Победитель! Спаситель! Сталин! — сразу скажете вы. Нет — это был не Сталин! Как же так, спросите вы, огромный портрет в шинели перед входом в военный музей… и не Сталин? Даже меня, помню, это как-то изумляло — и пугало. Своим детским чутьем, ничего не зная о политике, я улавливал: что-то не так и что-то здесь случится. Не может быть таких огромных портретов не Сталина. «Кто это, папа?» «Это Кузнецов», — сказал папа, тоже слегка смущенный.

Алексей Александрович Кузнецов был одним из руководителей города в блокаду. После войны Жданов, уйдя на повышение в Москву, оставил «свою команду», и Кузнецов стал первым секретарем Ленинградского обкома и горкома партии. И «позволил себе» столь несоразмерный портрет в Музее обороны. Надо сказать, что был он мужчина видный — портрет был весьма хорош. Но вскоре с портретом этим разобрались, как и со всей «ждановской командой» — которая, как казалось некоторым, слишком уж «высунулась» после героической блокады. Птенцы «гнезда Жданова» разлетелись по всей стране, причем на самые высокие должности. И при этом — держали связь друг с другом. Чем не «преступная группа»? И началась новая «война в верхах», направленная против «ленинградских выдвиженцев», а значит, против самого Ленинграда. Все уже знали, что репрессии, начинаясь сверху, уходят затем глубоко, страдают сотни, если не тысячи людей.