— Он долетел?

— Он скрылся из виду, однако прошло несколько минут, и нам сообщили, что больше нельзя ждать и я тоже должен лететь — на всякий случай. Обстановка на месторождении осложнилась, и мне обещали заплатить оговоренную сумму, хотя по прибытии я увидел, что Гус благополучно сел, и я должен был вернуться на побережье и сбросить груз в море. Так я и поступил.

— Ты полетел с грузом нитроглицерина, который в итоге сбросил в море? — изумилась его жена. — Не могу в это поверить!

— Но ведь так все и было! — заметил Король Неба. — У меня тряслись поджилки, когда я взлетал, и так и продолжали трястись и дальше, всю дорогу, потому что этот чертов «Дуглас» был старой развалиной, не зря же его списали с флота. Сукин сын не слушался управления, взбрыкивал, как жеребец на родео, и начинал заваливаться, стоило только ослабить давление на штурвал. Мне приходилось держать его обеими руками, даже перчатки промокли от пота. Когда я добрался до месторождения и увидел, что Гус машет мне рукой, чтобы я поворачивал обратно, я припомнил все известные мне молитвы, однако худшее ожидало меня впереди. У меня так свело руки, что я не мог ослабить ремни, которые фиксировали бутылки с нитро, а когда я брал их в руки, они так и норовили выскользнуть из пальцев. Боже! — вздохнул он. — Когда я выбросил в море последний сосуд, у меня было такое чувство, будто я заново родился, и я поклялся себе самому, что больше никогда не возьмусь за подобное поручение.

— Надеюсь, ты сумеешь выполнить свою клятву.

— Я тоже надеюсь.

Ночью они предались любви с большим жаром, чем когда-либо, словно это открытие — как близко она была к тому, чтобы потерять мужчину, которого любила, — разбудило в Мэри Эйнджел уже забытую жажду обладания, и на следующее утро она настояла на том, чтобы муж взял ее с собой осматривать Ауянтепуй и его брата-близнеца Парантепуй.

К несчастью, когда они облетели озеро Канайма и начали подниматься по уже известному маршруту — по реке Каррао, — они увидели, как плотные тучи заволакивают темные горы. Поэтому пришлось ограничиться облетом Оленьего холма, Курунтепуя и Куравайнатепуя, которые все еще оставались открытыми, просто для того, чтобы еще раз убедиться в том, что ни один из них не может быть Священной горой, которую они уже так давно ищут.

— Завтра я вылечу за час до рассвета, — объявил Джимми Эйнджел, вновь ступив на землю. — Буду сверяться по компасу и окажусь над этой долбаной горой, когда начнет светать. Какое сегодня число?

— Двадцать четвертое марта.

— Завтра — двадцать пятое… Хорошее число. Ты родилась двадцать пятого, а ты — лучшее, что у меня было в жизни.

— А я-то думала, что ты совсем не суеверен, — заметила жена, беря его за руку, и они не спеша направились к дому.

— Не был суеверен, это точно, но сейчас вот подумал, что пора начинать.

— Я полечу с тобой!

— Нет!

— Но…

— Я сказал «нет»! Если будет ясная погода, я приземлюсь на вершину, а с тобой я не рискну это сделать… — Она хотела что-то сказать, но Эйнджел остановил ее, подняв руку: — Пожалуйста!..

В четыре часа утра двадцать пятого марта тысяча девятьсот тридцать пятого года Джимми Эйнджел начал разогревать мотор «Де Хэвиленда», разбудив этим чуть ли не половину жителей Сьюдад-Боливара, чем вызвал их недовольство.

Затем летчик позавтракал в компании Мэри, поцеловал ее, взобрался в кабину и подождал, когда жена отойдет на противоположный конец взлетной полосы. Там она начала размахивать большим фонарем.

Несколько огней справа, затем ничего, затем фонарь, качающийся из стороны в сторону, а дальше — беспросветная тьма над водами реки.

Глубокая Ориноко ждала его.

Король Неба с силой вобрал в себя воздух, прищелкнул языком и замурлыкал себе под нос:

Он рванулся вперед по взлетной дорожке, не сводя взгляда с качающегося фонаря, и в нужный момент — ни секундой раньше и ни секундой позже (об этой его точности ходили легенды) — позволил колесам оторваться от земли, а «Тайге Мозу» — «Тигровому мотыльку» — вспорхнуть в воздух.

Он описал широкий круг, выходящий за пределы темных вод, пронесся над головой Мэри, которая, высоко подняв фонарь, помахала на прощание рукой, пролетел над редкими городскими огнями, которые в этот час еще горели, и растворился в ночи.

Теперь перед ним была лишь одна непроглядная тьма, и он взял курс на юго-юго-восток, навстречу дню. Что-то ему подсказывало, что это будет самый великий день в его жизни.

Он никогда не любил летать ночью, однако, строго говоря, сейчас была уже не ночь. Для него полет был «рассветным», и он знал, что не пройдет и часа, как слева появится солнце и зальет чудесным чистым светом один из самых чарующих и волшебных уголков планеты.

На память ему пришли слова Дика Карри:

«Тебе следовало бы знать о звездах столько же, сколько знают полинезийцы. Тогда ты никогда не заблудишься там, наверху».