Четыре столба и навес из пальмовых листьев, две саманные стены, воздвигнутые с юго-восточной стороны — именно оттуда обычно дули ветры, а значит, приходили и дожди; белые облака, которые наперегонки носились по ярко-голубому небу; длинноносые цапли-солдаты, вооруженные бесконечным терпением, восседавшие на хрупких ветвях высоких деревьев, названия которых он никогда не узнает; черные грифы; пальмы мориче, мерно покачивавшие раскидистыми плюмажами…

«Красиво! — снова и снова повторял он про себя. — Такой красоты я в жизни не видел. Не понимаю, как я мог без этого жить!»

Время от времени Король Неба поворачивался, чтобы взглянуть на товарища, и вскоре понял, что с тем происходит.

Глаза его друга горели воодушевлением, лицо было умиротворенным, а губы уже не кривились в вечной — и такой знакомой — гримасе отвращения или тоски.

Вечером, уже вдали от хижины, поскольку Джимми Эйнджел счел неблагоразумным проводить ночь в компании «искателей», смахивавших на беглых каторжников, способных перерезать горло ради нескольких долларов, летчик сел на ствол упавшего дерева около костра и, поколебавшись какое-то время, сказал:

— Ты давай это кончай! Не очень-то поддавайся очарованию здешних красот. Эта земля — как дерзкие и роскошные женщины, которым удается тебя околдовать и в итоге превратить в своего раба. В какой-то момент ты уже не сможешь, как ни пытайся, освободиться от их чар.

— А что в этом плохого?

— Это беда. Никогда не следует становиться ничьим рабом.

— И это говоришь ты, который превратился в раба воздуха? — с иронией спросил Дик Карри. — Ради возможности летать ты оставил свою мать, теперь вот свою жену, ты покинешь даже своих детей, если они у тебя появятся. Для тебя час, проведенный за штурвалом воздушного драндулета, который угрожает рухнуть вниз, в тысячу раз важнее, чем хороший секс. Как ты можешь в таком случае давать советы?

— Вот как раз именно поэтому… — ответил ему друг. — Кому же еще, как не закоренелому грешнику, толковать о грехе? Я действительно раб воздуха, и мне лучше, чем кому-либо другому, известно, какие огорчения это приносит тем, кто меня любит. Вирджиния переживает всякий раз, когда я поднимаюсь в небо, боясь, что он может оказаться последним, и мне не хотелось бы испытывать чувство вины за то, что я познакомил тебя с миром, в котором ты рискуешь увязнуть.

— У меня нет никого вроде Вирджинии, — напомнил ему собеседник. — Меня никто нигде не ждет, поэтому, если окажется, что ты прав и здешние места покорят мое сердце, у меня хотя бы будет любовь. И ты увидишь, что это будет самая большая и чистая любовь, которая может существовать.

— Она тебя съест с потрохами.

— А тебя — нет?

— Наверное, да. Думаю, она и меня в конце концов проглотит.

Годы спустя Джимми Эйнджел будет вспоминать этот разговор, который они вели в объятой сном Великой Саванне, как ясное и грустное предчувствие того, что в итоге все-таки случится.

Он никогда не считал себя особенно наблюдательным, но почему-то, едва увидев, как Дик Карри реагирует на все с первого мгновения, как только ступил на землю дикого Гвианского щита, он понял, что его товарища сразила любовь с первого взгляда, не поддающаяся объяснению.

Дик Карри родился в рабочем районе Детройта, вырос среди смазочных масел, двигателей и запаха бензина, любил пиво, бейсбол, скачки и женщин — и вдруг, приближаясь к тридцати пяти годам, открыл, что на самом деле его душа жаждала свежего воздуха, запаха влажной земли, ночной тишины и бескрайних просторов.

И сейчас Джимми Эйнджел не знал, радоваться ли ему за товарища или огорчаться.

У него еще будет время — и немало — пожалеть о том, что он способствовал зарождению этой безудержной страсти.

А сейчас он лишь смотрел, как его товарищ, растянувшись на земле, изучает небо, усыпанное звездами. Он не нашелся что ответить, когда тот сказал:

— Как-то раз в одном журнале я прочитал, что полинезийцы способны распознать любую звезду. Они знают, в каком месте небосвода она рождается и умирает каждый день года, именно поэтому они и были такими замечательными мореплавателями. Его друг молчал, и Дик Карри поинтересовался:

— А ты знаешь столько о звездах?

— Я тысячу ночей провел под открытым небом и кое-чему научился, но, конечно, знаю не столько, сколько полинезийцы, — признался летчик.

— Разве тебе не стоило бы это знать? — не унимался Дик Карри. — Тогда бы ты никогда не заблудился там, наверху.

— Я старомоден и терпеть не могу летать по ночам. Вечно зависишь от тех, кто неправильно расположит огни, как это случилось в Манагуа. Впрочем, авиация быстро развивается, и с каждым днем все больше городов располагает аэропортами с освещением, поэтому мне, вероятно, не помешал бы ускоренный курс астрономии.

— Какая из них Полярная звезда?

— Вон та… Видишь Большую Медведицу? Направь взгляд выше и немного правее — и увидишь.