Мусорщик, само собой, слышал, что где-то идут войны и свергают правительства, но тут же и забывал об этом – его ведь это совсем не касалось.

– Ну и вот – война, – повторил Коллега, – беженцы. Они сказали, по квартирам распределят.

– Как – по квартирам? – обмер Мусорщик, представив себе каких-то чужих людей, бродящих между его старыми торшерами, трогающих чужими руками его тостеры или, того хуже, мандолину.

– Ну так. Приедут с бумагой из Управы – и попробуй не пусти.

Вечером Мусорщик ворочался в постели – даже носки с лосями не помогали заснуть.

Есть ведь мусор, который хочется принести домой, вроде гитар и тостеров. А есть тот, что хочется оставить за порогом – вроде войн, несчастий и чужих людей.

«Мусор. Все мусор, – думал Мусорщик, засыпая. – А к себе никого не пущу».

Однажды в дверь позвонили. Потом постучали. Потом снова позвонили. И потом снова постучали.

Мусорщик замер в прихожей, как был – в пижаме и вязаных носках с лосями и снежинками.

Обычно звонящие были ненастойчивы и стеснительны – позвонят и перестанут. Но сегодня что-то изменилось.

«Кому я нужен вечером?» – лихорадочно думал Мусорщик, не решаясь подойти к двери, которая вдруг ожила и стала казаться странным животным. Чего от него ждать – непонятно. Вдруг укусит?

В дверь позвонили еще раз – длинно и долго.

«Противный у меня какой звонок, – подумал Мусорщик. – Надо, что ли, вообще его выключить – зачем он мне?»

Он подошел к двери и приложил ухо к деревянной шершавой ее коже. Дверь пахла старинным шкафом, чуть-чуть – ореховой скорлупой, а если втянуть воздух ноздрями изо всех сил, то даже непонятно горчила, словно кто-то, готовя ее, переложил ванильного сахара и ваниль из сладости обратилась в горечь.

За дверью шебуршали и переговаривались. Кто-то сказал – Мусорщик это точно услышал – «полиция», и у Мусорщика дернулось плечо, будто его вдруг задела пролетающая мимо птица, неожиданно и неприятно.

Можно было бы посмотреть в глазок, но тогда они уверятся в том, что я дома. Мусорщик стоял, обняв дверь, пахнущую орехом и горькой ванилью, – и вдруг они снова постучали. И Мусорщику показалось, что они стукнули куда-то ему в грудь, и дрожь старой двери рикошетом отозвалась где-то в самой середине сердца.

– Полиция! – выкрикнули громко и нетерпеливо. А потом, помолчав и подумав – Откройте!

Мусорщик понял – придется открывать. Все равно придется. За дверью стало вдруг тихо – они перестали шебуршиться и переговариваться, словно почувствовали, что он сейчас откроет.

И тишина за дверью вдруг представилась ему совсем черной и вязкой, тягучей, как липовый мед, и глубокой, словно старый заброшенный колодец.

Мусорщику представлялось, как тишина становится все глубже и гуще, как она медленно меняется, превращаясь в его страхи, как у нее вырастают руки и ноги, и цепкие пальцы, и сумрачные глаза появляются в стылых тенях под бровями – и от этого вдруг разом пересохло в горле, а спина стала такой липкой, что пижама приклеилась к ней парусом, лишенным ветра.

Мокрой и какой-то чужой рукой Мусорщик повернул в замке ключ, который всегда торчал в двери – на всякий случай. Нажал на дверную ручку, которая свежевыловленным карасем норовила выскользнуть, – и распахнул дверь.

За дверью не было темноты – а были два молоденьких полицейских и непонятный тип. Мусорщику он сразу же не понравился: заросший щетиной, неизвестно отчего веселый и очень говорливый – это Мусорщик тоже понял сразу.

У чужого были густые кустистые брови, взгляд исподлобья и веснушчатый нос, будто солнце только его и усмотрело на веселом лице.

– На подселение, – деловито буркнул долговязый полицейский и сунул Мусорщику официальную бумагу с гербами и печатями.

Второй полицейский дулся. Недоволен, подумал Мусорщик, – недоволен что я так долго не открывал.

– Какое подселение? – будто бы ничего не зная, сказал Мусорщик. – Какое еще подселение! – и голос чуть повысил, чтобы знали, что он в своем праве.