Постороннему человеку вовсе не показалось бы, что в цехе тихо. Газ, как обычно, шипел в аппаратах, вентилятор тянул свой однообразный напев, где-то в глубине пролета позвякивало временами железо — там ремонтировали разобранный аппарат. Но голосов человеческих не было слышно. А до смены оставалось еще минут пятнадцать, всегда перед сменой аппаратчицы собирались кучками, подшучивали друг над другом, смеялись, сны рассказывали, обсуждали вчерашнее кино.

Сегодня до гудка разбрелись по своим местам. Молчат, будто онемели. Где Настя-заводила? А, вон она... Стоит возле аппарата, глядит в одну точку. Глядит и молчит. Да что ж там так долго разглядывать? И лицом невеселая, словно потеряла что. Не беда ли у нее случилась? Почему тогда одна? Знали бы люди. Все на заводе вместе избывают — и работу, и радость, и беду. Да и как иначе? Сроднились давно.

Стояла Настя неподвижно, глядела в одну точку. Даша медленно направилась к ней. Подошла вплотную, остановилась за спиной.

— Настя!

Настя вздрогнула.

— Не слыхала, когда ты подошла...

Глаза ее глядели мимо Даши, чужие были глаза, далекие. Видела Даша, что не ко времени подошла, не хотелось Насте с ней разговаривать.

— Ты почто такая хмурая?

Настя испуганно огляделась.

— Да чего ты, как шальная, озираешься?

— Тише, — прошипела Настя. — Тише ты... Мусатова арестовали, — шепнула она Даше в самое ухо так, что щекотно сделалось от ее дыхания.

— Как... арестовали? За что?

— Враг народа он, — едва слышно объяснила Настя.

— Не может быть...

— Ночью увезли, — все тем же свистящим опасливым шепотом добавила Настя.

И быстро пошла прочь. Даша глядела ей вслед. Торопилась Настя уйти, как от погони. Разом соскочил с нее гордый задор. Страхом повело душу.

Да что же это такое? — потерянно думала Даша. — Мусатов — враг народа... Не может быть того. Переживал он за производство. Людей учил. Успехам нашим радовался, как большому празднику. Завод ему роднее дома был. Кто-то сказал: враг... И забрали. Человека просто забрать. Он смирный — Мусатов. Ко всем по-хорошему относился. А теперь за него заступиться некому. А может, не знаю я чего-то? Может, правда, враги. Они хитрые — враги. Взрыв был. Руку Анне оторвало. Может, нарочно устроили? Мусатов и еще кто-то с ним...

Толклись на месте Дашины мысли, и не было им пути вперед, не могла, не умела Даша отыскать этот путь.

С завода вышла она растерянная и подавленная. Она представила себе, как с тихим зловещим гуденьем подъехал в ночи к коттеджу «черный ворон», как постучали в дверь... В доме, наверное, уже спали. В такое уж время «они» приезжают — когда люди спят. Маруська небось первая вскочила.

И вдруг Даша остановилась посреди дороги, будто наткнулась на невидимую веревку. Маруська! Она ведь беременная, последние дни ходит, а тут такая беда... Вот тебе и жена инженера! Была жена инженера — уважение и почет, а уж женой врага народа не дай бог никому оказаться. Шарахаются люди прочь, ровно от зачумленной. Друзья все — в сторону, а бывает — и родня отрекается.

Все обиды, все Дашины раздоры с Маруськой отошли прочь, позабылись. На миг увидела Даша Маруську молодой девкой, там еще, в Леоновке, на посиделках. Поет Маруська частушки, широкие белые зубы сверкают в озорной беззаботной улыбке, горят весельем цыганские глаза... И тут же заслонила ту, деревенскую Маруську, располневшая инженерша с большим животом, с темными пятнами на лице, с надменно вскинутой головой.

Что она теперь? Ревет, поди... Ее в доброе-то время бабы не любили, теперь же и вовсе никому не нужна. Иная еще позлорадствует на горе. Не больно дружили Даша с Маруськой в Леоновке, а на стройке по разным тропкам развела их судьба, да не время теперь в том разбираться. Даша свернула вправо, в широкий переулок между бараками и сараями, и направилась на окраину города, где стояли нарядные итеэровские коттеджи. В один из них прокралась теперь беда.

Ни разу не была Даша в Маруськином доме. Дом она, однако, знала. На краю поселка стоял дом Мусатовых. Вечернее солнце золотыми отблесками играло в стеклах.

Даша поднялась на невысокое крылечко, потянула дверь. Дверь оказалась на задвижке. Белая кнопочка виднелась на колоде.

Ни звука не было в доме, и Даша позвонила трижды, прежде чем там, за застекленной терраской, скрипнула дверь.

— Кто? — спросила Маруська слабым голосом и глухо, сквозь зубы, застонала. — О-о...

— Это я, Дарья...

— О-о...

Звякнула щеколда. Даша сама отворила дверь и, следом за Маруськой миновав терраску, вошла в дом. Широкая бархатная дорожка, зеленая с красными каемками, покрывала пол в передней.

— Про-ходи... сюда... — сквозь стоны позвала Маруська.

Ну и перевернуло же Маруську несчастье! Распухшее красное лицо выглядело страдальческим и жалким, волосы космами свисали на плечи, под небрежно запахнутым халатом бугром выпирал живот. Маруська, обхватив живот обеими руками, взад-вперед металась по комнате, словно в туфли ей насыпали горячих углей.

— Правда ли, что Бориса Андреевича... — заговорила Даша.

— Ой, правда, — крикнула Маруська, перебивая. — Загубил он мою жизнь, начисто загубил...

— Может, ошибка, — сказала Даша.

— Говорит: не виноват, — всхлипывая, проговорила Маруська. — При них прямо: «Не виноват я, Маруся...» А мне-то легче, виноват ли, не виноват ли — все одно жена врага народа теперь... А-а-а!.. — не своим голосом вдруг взревела Маруська, упала на кровать лицом вниз и принялась кататься по постели на животе.