Умная Маруська все понимала.

— Оставайся, оставайся со своим, дролей, а мы в кино пойдем, — объявила она, глядя на Дашу. — Пойдем, Ксения, в кино? Я билеты покупаю на свои деньги. Гуляю на радостях, что земляка увидела.

А сама подмигнула Даше за спиной. И пальцем поманила ее в кухню.

— Хочешь, — шепнула ей, — мы с Ксенией в барак ночевать уйдем? Хочешь?

— На что в барак-то?

— Аль по миленку не соскучилась? — нахально улыбаясь, спросила Маруська... — Не бойся, из беды Ксения выручит.

— Вот ты про что... — Даша отвернулась от Маруськи.

— Твое дело, — сказала Маруська.

Они с Ксенией споро собрались и ушли. Даша заперла дверь на крючок — хозяйка опасалась воров, велела запираться. На пути к горнице Даше преградил дорогу Василий, обхватил Дашу сильными ручищами, стиснул так, что дыхание перехватило:

— Злой я на тебя, Дашка.

Даша не успела спросить, за что злой. Прижался Василий губами к ее губам, целовал долго, жадно, как в Леоновке.

— Пусти, Вася, хватит, — отстранилась наконец Даша, упершись обеими руками в его грудь.

— Думал, не увижу больше тебя вовеки, — заговорил Василий, проведя широкой ладонью по мягким Дашиным волосам.

— И горевал, и злобился, и уж не знаю чего... Как очумелый ходил, ей-богу. Сперва-то чуть было не кинулся на станцию тебя догонять. Бабка Аксинья сказала мне, куда ты поехала. А после одумался, сам себя за руки схватил. Раз, думаю, уехала, значит, не нужен я ей. Да и сама ты мне сказала: отстань, мол...

— Больно легко отстал, — с укором заметила Даша.

— Силком в сердце не влезешь...

— Об матери я горевала. Не знала, куда кинуться.

— Я за это время, Даша, книг много прочитал. И вижу по жизни и по книгам тоже: каждому человеку большой мир даден.

— Мир-то большой, да что в том проку, коли сапоги тесны? Всяк на земле теплый угол ищет. Сам об себе не подумаешь — никто не спохватится. Вот и тыкаются люди. На стройку на эту — что, от хорошей жизни сбежались? В бараках живут, ни помыться, ни постираться, бани и то нет до сей поры. Думаешь, заработки завидные? Которые с лошадями, те зарабатывают. Землекопы тоже. А бабы — им едва на еду хватает, никакой обновы справить не могут, что было, и то износили. Ладно, Маруська меня пристроила на хорошее место, а то бы тоже...

— Поглядел я на твою работу. Сурьезная работа: ложки выдавать.

—Я бы тебе сегодня ложки-то не дала, так ты бы не наелся. Ты коришь, а другие спасибо говорят.

— Красивая ты... — прервав спор, проговорил Василий.

— Раньше не разглядел? — улыбнулась Даша.

— Разглядел...

Даша и впрямь хороша была сейчас, радостно взволнованная встречей с Василием. В скудном свете керосиновой лампочки лицо ее казалось белым и нежным, смоляно чернели круто изогнутые брови, влажно блестели мелкие ровные зубы. Продолговатые светло-карие глаза глядели смело и открыто, над чистым лбом пушились легкие кудерьки.

— В партию я надумал вступать, Даша, — сказал Василий, вынимая из кармана кисет.

— В партию... Тяжело партейным, Вася. На стройке самая тяжкая им работа, самый первый спрос.

— Знаю про то. — Пальцы Василия замерли на полускрученной цигарке. — Новую жизнь не просто строить. И на стройке тяжко. И в колхозе. Да никто за нас тяготы эти не осилит. Самим придется.

— А как одолеем — станет ли легче?

— Станет, Даша! Мы и в первый колхозный год такой урожай сняли, какого поодиночке не выращивали. А кабы дружней работали, не припозднились с севом — больше б собрали зерна. Меня Хомутов на курсы трактористов обещает послать. Поработай, говорит, еще годок бригадиром, а там учись. Тянет меня к машинам. Умная машина — трактор...

Василий довертел цигарку, закурил. Резкий запах самосада поплыл над столом.

— Заберу я тебя отсюда, Даша, назад, в Леоновку. Дом поставим — колхоз поможет поставить дом. Хозяйство заведем. Нельзя нам врозь жить.

— Жил небось, — вдруг припомнив ночь, когда стояла под окошком Народного дома, жестко проговорила Даша. — Учительницу обнимал.

— Так ведь то на сцене... Какую мы пьесу сыграли. Даша! «Бедность — не порок». Сначала все маленькие играли, а после — эту. За двадцать верст люди приезжали глядеть.

— Тебе со мной скучно стало. Я почуяла. Ты мало что на сцене играл, и домой провожал учительницу. Я все знаю.

Василий молчал, только протянул руку к лампочке и прикрутил фитилек.

— Не крути, потухнет. Она ученая. А мужик и ученой нужен. Нарочно она тебя сценой завлекла. Книжки давала нарочно. Женить на себе захотела, вот и...

— Не смей! — Василий хватил кулаком по столешнице. — Не говори об ней худых слов.

— Значит, правда, коли озлился ты, — вскакивая из-за стола, крикнула Даша.