Человек за дверью, помедлив, постучал опять — все так же негромко, но твердо, почти по-хозяйски, и Дарья вздрогнула, хоть и ждала, что стук повторится. «Постучит да уйдет», — подумала она, а сама бросила тряпку на пол и сделала шаг к двери. «Не надо его пускать, не надо!» — с отчаянием, словно там, за дверью, стоял вор, сказала себе Дарья.

До двери оставался один шаг. Дарья не делала этого шага, стояла, боясь пошевельнуться, задерживая дыхание. И там, за дверью, безмолвно стоял человек. Дарье казалось, что он видит ее через толстую, обитую войлоком дверь. Видит, знает, что она здесь, и все равно придется его впустить, не спрячешься от него, не спрячешься от себя в собственном доме. И когда в третий раз раздался стук, Дарья, босая, бесшумно шагнула к двери и повернула ключ.

— А я думал — ты спишь. Сказала, спать ляжешь.

Дарья стояла по одну сторону двери, Яков Петрович — по другую, низенький порог, крашеная деревянная планочка разделяла их. И еще что-то — невидимое, тайное, непонятное мешало Дарье отступить и впустить Якова Петровича в квартиру.

— Думал — спишь, а ты, вишь, моешь. Решил: дай, зайду, погляжу. И разговор у нас дорогой вышел неоконченный, обиделась ты, что ли, убежала от меня. Ты впусти меня в дом-то, Даша.

Дарья слегка отодвинулась в сторону. Яков Петрович поспешно шагнул через порог и захлопнул дверь.

— Кого бог любит, тому гостя пошлет, — сказал он, сняв фуражку и вешая ее на гвоздик.

— Про это и другая пословица есть, — напомнила Дарья.

— Надо ту вспоминать, которая к месту, — наставительно проговорил Яков Петрович. — Ну, ты домывай, Даша, а я посижу. Сюда, что ль, пройти?

— Проходи.

Дарья подняла тряпку и, макнув ее в ведро, стала домывать пол.

Она мыла ровно, не спеша и не медля, как будто никто не сидел тут рядом, у стола, а про себя бессмысленно повторяла два слова, засевшие как топор в сыром полене: все равно, все равно, все равно... Может, она нарочно твердила эти два слова, чтобы отогнать мысли, ненужные, бесполезные мысли о том, что произойдет сегодня вечером. Она понимала, зачем пришел Яков Петрович. Понимала и не выгнала его. Знала, что он придет. И не того ли ради принялась мыть пол?

Покончив, наконец, с полом, Дарья вылила воду и умылась. Над раковиной висело небольшое зеркало. Дарья расчесывала волосы, а сама все смотрелась в зеркало, и слегка помутневшее от времени стекло говорило ей, что она еще молодая, что впереди еще много жизни, и счастливой могла бы она быть и другого могла бы осчастливить, кабы только судьба.

Обернувшись к гостю, Дарья увидала на столе бутылку с прозрачной жидкостью, заткнутую самодельной бумажной пробкой. «Самогонка», — подумала она. Два крупных свежих огурца лежали рядом с бутылкой.

— Гостинцы принес, — сказал Яков Петрович, — давай выпьем да побеседуем.

Дарья достала с полочки стаканы, соль, хлеб. Сало у нее было. Огурцы помыла.

Яков Петрович вынул из бутылки бумажную пробочку. Самогонка, булькая, потекла в стакан.

— Хватит!

Дарья схватилась за бутылку. Яков Петрович свободной рукой отвел ее руку.

— Ничего, выпей. Работа да работа — сколько можно одной работой жить? Человеку праздник нужен.

Он налил Дарье больше полстакана. Себе полный. Поднял свой стакан, потянулся чокнуться:

— Будь здорова, Даша.

— И ты будь здоров, — сказала Дарья.

Яков Петрович держался просто, как домой пришел, и с Дарьи тоже спадала скованность. Она сама себе подивилась, что так легко чувствовала себя с человеком, который был старше ее по годам и по должности, хоть и работал в другом цехе.

— Выпей, Даша, выпей...

«А вдруг сейчас жена постучит», — подумала Дарья и с опаской поглядела на дверь. Яков Петрович ждал, когда она выпьет. Дарья поднесла стакан к губам и большими глотками выпила самогонку.

— Вот это по-нашему, — одобрил Яков Петрович. — Зло оставлять ни к чему.

Теперь он стал пить, самогонка булькала у него в горле, и на шее неприятно шевелился кадык. Вытерев губы тыльной стороной ладони, Яков Петрович разрезал пополам огурец, посолил и, потерев половинки друг о друга, протянул одну Дарье. «Ну и черт с ней, пусть приходит», — подумала Дарья о жене Якова Петровича.

Приятный туман заволакивал Дашину голову, веселая отчаянность напала на нее. «Да что я, в самом деле, прокаженная разве, что и гость ко мне не смей прийти? Не боюсь я никого! Сплетничать станут — и сплетен не боюсь».

— Вишь платье-то на тебе какое ладненькое, — сказал Яков Петрович, прищурив и без того узкие глазки и потянувшись рукой к Дарьиному плечу.

— Сиди ты, — отстранилась Дарья, — на что руки распускать?

— Руки? Ай не знаешь, на что у мужика руки годны?

— Не охальничай, — обрезала Дарья.

Она подосадовала, что надела это платье. Надо было другое. Сильно села ткань после стирки и обтягивала грудь так, словно Дарья прямо в платье только что искупалась. Яков Петрович нахально глядел на Дарьину грудь и ухмылялся.