– Уж и не знаю, где раскладываться, – крикнула из ближних ворот Катя. – Мокрицы в домах и лягушки!

– Так шли бы в дом священника, он на взгорочке, – важно отозвался Псойка. – Там даже печь-то белая.

Дом священника! Нелли рывком вскочила на ноги. Вот так штука, в этом болоте, оказывается, и родился отец Модест!

– А священник давно в селе не живет?

– Экой ты непонятливый. Народ расселился, кому в церкву ходить? Дед, правда, сказывал, священник тут еще доживал, жалко храм-от было бросать, служил один. Так тому уж лет будет четыре раза по десять.

– А дети…. дети у того священника родились здесь? – запинаясь, выговорила Нелли. – Сын… у него родился?

– Эк хватил! Да в Старой Тяге никто не рождался раз пять по десять. Денежку-то дай, раз от лисички гостинца не привез.

Нелли не глядя протянула мальчишке алтын.

– Ух ты, вот так денежка! Я за такую денежку дров наношу, печку натоплю, выспитесь, как у Христа за пазухой.

– Где ж ты дрова берешь, одни болота кругом.

– Где-где, на бороде! – отозвался Псойка, отскочив в сторонку. – Небось не дурей тебя, дома доламываю, которые уже обвалились.

Неугомонный горбунок стреканул куда-то промеж плетнями. К Нелли меж тем торопливо, помахивая издали рукой, шла Катя.

– Правду карла болтал, дом получше других, хотя тоже грязищей зарос. Спать все одно на потниках, уж я их в избу заволокла.

– Слушай, ведь отец-то Модест врал!

– Ты о чем?

– Я помню, наверное помню, он говорил, что здесь родился! Старая Тяга под Велецком.

– Ну и что с того? Может, похвалиться хотел…

– Похвалиться?! – от возмущения Нелли въехала носком сапога в зацветшую лужу. – ЧЕМ тут похваляться, скажи на милость?

– Под ноги гляди! – Катя взбежала по шаткому крылечку и придержала дверь для Нелли. – Почем я знаю, зачем попу врать?

– Все врут зачем-то, – оглядывая сизое в опускающихся сумерках помещение с тремя пустыми окошками, отозвалась Нелли. – Коли бы он сказал, родился, мол, в Москве либо Петербурхе, а выяснилось, что здесь, все бы ясно. Постыдился такой мурьи, прихвастнул. А наоборот врать для чего, а, Катька?

– Вроде как незачем, – Катя защелкала кремнем над трутом.

Нелли все оглядывала дом, разделенный на две горницы. Белая печь была единственной его гордостью. Ну, еще что-то вроде хозяйской кровати за перегородкою, а лавки да стол – самые избяные, топорной, не рубаночной работы. Провалившийся пол дощатый, не земляной. Да, по всему здесь жил священник. Но никак не мог оказаться сыном этого сельского батюшки отец Модест с его гессенскими сапогами, мягкими манерами, фехтовальной осанкой! Даже если предположить, что стояли здесь четверть века назад шкапы книг, увезенные затем в жилое место. Нелли казалось, что она догадалась бы о неправде, даже не услышь сейчас, что никакой священников сын здесь три десятка лет назад просто не рождался. Чего гадать, могло ли это быть, этого не было, да и все.

– Катька, ЗАЧЕМ, когда НЕЗАЧЕМ?

Катя не подняла глаз от прыгающих по серой тряпице искорок.

– Поп в Сабурове остался, когда мы его еще увидим? Чего зря голову ломать или других забот мало?

На крыльце загрохотало: в дверь шмыгнул Псойка с ворохом старых кольев и досок.

– Дровишек несу.

– Клади тогда, – Катя оживилась. – А скажи, малый, чего в соседней деревне нас старуха с дороги сбила?

– В Незнайке-то? – Псойка свалил вязанку у печи. – Да там все бабы злые, такая уж у них планида. Что молодые, что старые, что малявки малые.

– С какой радости? – Катя озадаченно заглянула в арчимак. – С голодным брюхом спать придется, вот беда-то. Думали ведь из-за той старухи в городе ночевать. Нет, вправду, чего она?

– Да сказывают, жила там много лет назад баба одна, – горбунок ловко разложил растопку. – Работящая баба да смирная, одно только плохо. Пятницу не чтила, вот как. И пряла по пятницам, и ткала, и белье на реку носила. Раз сидит она в пятницу дома да прядет. И вдруг слышит – кто-то ходит по сеням. Охолодела баба со страху, дверь-то на улицу на запоре была. А в избу дверь начинает потихоньку отворяться. Входит женщина, вся грязная да рваная, на голове репьи. Перекрестилась на образ и давай плакать. А потом той бабе говорит: «Ты, безумная баба, ризы мои запачкала. Зачем дня моего не знаешь?» Поняла тут баба, что перед ней сама Параскева Пятница, стала у ней прощения просить. А Пятница как вскрикнет: «Нету тебе моего прощения!» Хвать спицу, какой кудель к копылу крепят, да как начнет бабу по рукам тыкать. С той поры все бабы у них плохорукие, вечно разобьют-разольют, а деревня Незнайкой зовется.

– Ишь ты, – Катя пошевелила за неименьем кочерги палкою первые языки огня. – Знаю я, кому б такая история по нраву пришлась.

– Лишнего-то не болтай, – одернула Нелли: говорить о Параше не стоило, ведь они были мальчиками, а мальчики с девчонками дел не имеют.

– Да вы не кручиньтесь, ребяты, щас я в свои палаты да принесу репок желтеньких, молоденьких, как яблочки! – Псойка вскочил на ноги.

– Ай молодец! – обрадовалась Катя.

Нелли же оставалась сидеть на топорной лавке, уставясь на носок своего сапога, которым копала без того отставшую доску пола. Мысль, вспавшая ей в голову, никак не желала уходить:

«ГДЕ же тогда вправду родился отец Модест?»

Минула еще неделя, и дороги стояли, словно в багряном мареве рябиновых ягод.

– Ишь краснеет, к лютой зиме, – говорила Катя, оглядываясь по сторонам. Все чаще попадались деревья незнакомых пород, да и знакомые вели себя странно: некоторые казались приземистей и ниже противу обыкновенного, некоторые выше и тоньше.

– Зимой уж мы дома будем, что нам за беда, – усмехалась Нелли.