Однако 5 октября 1897 года она ушла из Политехникума и провела зимний семестр вольнослушателем Гейдельбергского университета. (Ее сербские биографы и авторы «страшилок» об Эйнштейне настаивают, что она была человеком необычайно организованным и целеустремленным, но беспрестанные бегания из одного учебного заведения в другое с этим както не вяжутся.) Тогда и началась переписка, из которой, к сожалению, сохранилась лишь малая часть. Его первое письмо утеряно, известно лишь, что в нем было четыре страницы, так как это упоминает в своем ответе Милева. «Я благодарна за ту жертву, которую Вы принесли, сочиняя это длинное письмо…» Дальше она пишет, как слушала лекцию профессора физики Ленарда. Совсем другая - по сравнению с простушкой Мари - переписка двух физиков и людей незаурядных. Он - ей: «Мой милый котенок! Я только что прочел статью Ленарда о влиянии ультрафиолетового излучения на возникновение катодных лучей, она доставила мне такое удовольствие, вызвала такой восторг…» Она - ему: «Я сомневаюсь, что человек неспособен постигнуть понятие бесконечности, потому что таково устройство его мозга. Он понял бы, что такое бесконечность, если бы в юные годы, то есть тогда, когда формируются его представления и способности к восприятию, ему позволили устремить свой ум в просторы мироздания, а не удерживали бы его дух, как в клетке, в пределах интересов к земному или, хуже того, в четырех стенах застойной провинциальной жизни. Если человек способен помыслить о бесконечном счастье, он должен уметь постигнуть бесконечность пространства - я думаю, второе куда проще сделать…»; «Папа дал мне табаку для Вас и велел непременно передать из рук в руки. Он надеется, что аппетит у Вас станет лучше, когда Вы приедете к нам на свежий воздух. Я рассказала ему о Вас все. Вам будет о чем поговорить друг с другом». Его родители ничего подобного не передавали; вероятно, он им вообще не говорил о ней.

Той осенью брат Дрейфуса заявил обвинение против майора Эстерхази, по мнению некоторых экспертов, подделавшего записку, изза которой посадили Дрейфуса. 11 января 1898 года Эстерхази был оправдан военным судом, а 13го в газете «Аврора» появилось письмо Золя президенту Франции Фору «Я обвиняю». С этого момента весь мир поделился на дрейфусаров и антидрейфусаров; вопрос стоял уже не о виновности или невиновности злополучного капитана, а о том, может ли еврей быть честным человеком. На стороне обвинения - военное сословие, клерикалы, консерваторы; левые в подавляющем большинстве за Дрейфуса, но не все - антисемитизм у многих перевесил. А Эйнштейн завел нового друга - опять еврея. Познакомились они с Микеле Бессо (1873-1955), швейцарским подданным, чьи предки жили в Испании, на музыкальном вечере; Бессо учился в Политехникуме на инженера и потом работал на фабрике электроприборов в Винтертуре. Очень любили друг друга; в одном из двух сотен писем, которыми они обменялись, Эйнштейн писал (23 июня 1918 года): «Никто мне так не был близок, как ты, никто так меня не знает, как ты». За глаза, впрочем, он Бессо ругал (в письмах Милеве), называл «тряпкой». Он вообще в молодости любил позлословить. Марии Кюри - лично: «Доброй и вместе с тем почеловечески упрямой - такой я люблю Вас»; публично: «Ее сила, ее чистота воли, ее честность по отношению к себе, ее объективность и справедливость - все это сочетается в человеке»; в письме Милеве: «сушеная вобла». Авторы «страшилок» не преминули отметить эту черту: разве мог такой лицемерный человек придумать хорошую физическую теорию?

Был еще один друг, тоже студент Политехникума, тоже еврей, Фридрих Адлер (1879-1960), усидчивый, прилежный, консультировал Альберта по астрономии. Он был сыном лидера австрийской Социалистической партии и политактивистом; немного заразил Эйнштейна Марксом и очень сильно - своим другим кумиром, Эрнстом Махом. Это тот самый Мах (1838-1916), которого ругал Ленин, философ и физик, профессор ряда европейских университетов, в описываемый период - профессор философии Венского университета. Сделал массу открытий в физике, особенно в оптике и акустике. Философия его была на грани с физикой и весьма революционна. Тогда считали, что есть пустое пространство, в нем звезды, планеты, если их убрать, останется то же самое пространство. Мах считал, что ничего не останется - массы вещества сами создают пространство и время. Мах, как многие тогда, не верил в атомы, но не верил и в эфир. Это произвело на Эйнштейна сильное впечатление.

17 декабря 1897 года Альберт писал Милеве, кокетничая: «Поразительно забавна жизнь, что я здесь веду, в духе Шопенгауэра… Подумайте о всех тех препятствиях, которые чинят нам все эти старые обыватели». 23го приехал домой на каникулы и узнал, что отцу опять грозит банкротство. Сестре, январь 1898го: «Меня глубоко удручает, что я, взрослый человек, вынужден сидеть сложа руки, неспособный оказать хоть какуюнибудь помощь. Я стал обузой для семьи… Лучше бы мне вовсе не родиться на свет…» Через несколько месяцев Герман взял займ и заказы нашел - обошлось.

Милева в апреле 1898го вернулась в Политехникум. (Альберт не то чтобы просил вернуться, но советовал.) Поселилась в пансионе на Платтенштрассе, где жили ее землячки; лучшей ее подругой стала студенткаисторик Элен Кауфман из Вены. Девушки вспоминали: Альберт почти каждый день приходил с учебниками и скрипкой, Милева играла на мандолине, Элен на пианино. Лето он провел с семьей, никуда не поехали - денег нет; в сентябре снял в Цюрихе новую квартиру, поближе к Милеве, в пансионате Стефани Марквальдер, улица Клосбахштрассе, 87. Жильцы подобрались сплошь музыкальные и устраивали вечера. Дочь хозяйки Сюзанна, учительница, аккомпанировавшая Эйнштейну: «Техника у меня была очень неважная, но он проявлял снисходительность. В крайнем случае только скажет: „Ну вот, вы опять остановились как осел на горе!“… Пел сладким итальянским тенором серенады…» (Пришли приятельницы хозяйки, начали разговаривать - демонстративно убрал скрипку, вспылил.) Милева стала ходить к Марквальдерам. Заботилась об Альберте, заставляла есть суп, причесывала, вязала носки. Сюзанна Марквальдер - Зелигу: «Она была скромная, милая. Однажды один из приятелей Альберта сказал, что никогда бы не женился на хромой; Эйнштейн ответил спокойно: „Зато у нее обворожительный голос“».

За самой Сюзанной он тоже немножко ухаживал, катал на лодке по Цюрихскому озеру. Парусный спорт ему нравился, впрочем, назвать его плавания спортом вряд ли можно: гонок не любил и, когда ветер стихал, по словам Сюзанны, просто сидел и строчил в записной книжке. Акимов: «Альберт предпочитал изнурительному спорту легкую прогулку на паруснике. Такая философия очень импонировала женщинам и мужчинам, поверхностно относящимся к науке».

3 октября 1898 года Альберт сдал промежуточные экзамены на диплом; в начале 1899го Перне, рассерженный тем, что он стал прогуливать даже практические занятия, написал в ректорат докладную - объявили выговор. Бессо тем временем женился на Анне, сестре Мари Винтелер, - Эйнштейн их и познакомил. К весенним каникулам 1899го, которые Альберт проводил в Милане, относятся первые сохранившиеся письма от него Милеве - коротенькие и «ни о чем». Картер и Хайфилд: «Он все время ждал от Милевы выражений неудовольствия, будь это „горькие упреки“ за то, что он не давал о себе знать, или хмурый рассерженный взгляд, когда он не смог дать ей какието конспекты. „Не дуйся изза этого, маленькая ведьма“, - говорил он ей. „Не раздражайся, не хмурься, не делай сердитую мину“. Он, разумеется, шутил, но в каждой шутке есть доля правды. Какой бы милой ни была его подруга, характер у нее был нелегкий, и Эйнштейн угадывал в нем чтото очень знакомое. „Вы так живо предстали перед моим мысленным взором, пока мать меня сурово отчитывала“».

Летом 1899 года он жил с матерью, сестрой и генуэзской теткой, что высылала ему по 100 франков, на курорте Меттменштеттен. Из писем того лета Милеве: «Мы так хорошо понимаем темные стороны друг друга, оба пьем черный кофе и едим сосиски etc…»; «Моя мать и сестра кажутся мне ограниченными, несмотря на привязанность, которую я к ним испытываю. Удивительно, жизнь меняет нашу душу во всем, до такой степени, что самые близкие родственные связи слабеют, превращаясь в обычную приязнь. В глубине души мы уже не понимаем друг друга и не способны ни понастоящему друг другу сопереживать, ни понять, какое чувство движет некогда близким человеком». «Я все тот же старый бродяга - капризный, вредный и вечно в плохом настроении…»; «Когда я читал Гельмгольца - и сейчас читаю, - я не могу представить, что Вы не сидите рядом со мной… Я наслаждаюсь совместной работой с Вами - все кажется не так скучно…» «Скоро я буду снова с моим солнышком, буду целовать ее, обнимать ее, пить кофе с ней, браниться с ней, учиться с ней, смеяться с ней, гулять с ней, болтать с ней, и так до бесконечности!» - это письмо он отослал 10 августа, примерно в те дни, когда завел легкую интрижку с местной девушкой Анной Шмидт, которой записал в альбом стихи (он легко сочинял шутливые стихи «на случай»): «В голову приходит столько разных мыслей, и среди них одна - о том, как я целую Ваши губки. Если Вы на это рассердитесь, не надо кричать и плакать. Самым справедливым наказанием будет вернуть поцелуй. Примите эти стихи на память о Вашем приятелеповесе». Повеса и есть…

Летом он также ездил в Аарау к Майе, которая там обучалась на учительских курсах (и завела роман с Паулем, сыном Винтелеров); Милеве писал, что старается бывать в Аарау поменьше, ибо «там живет девушка, которую я когдато очень любил и которая попрежнему имеет власть над моим сердцем… Сейчас я защищен крепостными стенами и чувствую себя почти в безопасности. Но я знаю, что стоит мне увидеть ее еще, и я утрачу контроль над собой. Я в этом уверен и боюсь этого как огня». Картер и Хайфилд на этом цитату обрывают - какой жестокий!
– но дальше он без всякого перехода пишет: «Как только вернусь, мы с тобой залезем на гору Утлшиберг и будем наслаждаться и копить чудесные воспоминания о том, что мы делали вдвоем… А потом начнем как следует учить Гельмгольца».