При последних словах его неподдельно передернуло.

— Днем Акхат без плаща и очков ходить нельзя! — назидательно сказал гем. — Акхат убьет! Пусть хито-сама намажет себя, — он вынул из бардачка тюбик, покрытый желтыми потёками.

Мазь была вонючей и жирной, но Дику полегчало почти сразу же. Гем отдал ему запасные очки и свой плащ.

— Эй, а ты? — запротестовал Дик.

— Кожа Девяносто девятого двадцать минут без ожога выдержит. За пятнадцать до грузовой платформы доедем. Оттуда хито-сама дальше пойдет.

Плащ гема был более дешевой и менее долговечной моделью армейской «зеркалки». Дик запахнулся в него, надвинул капюшон на самый нос и вцепился обеими руками в спинку переднего сиденья, чтобы не свалиться с тягача.

— Ты из какой бригады?

— Сорок шестая аграрная, — послушно ответил гем, продолжая удивляться тому, что человек изволит интересоваться такими вещами.

— А никого из сто второй ремонтной ты не знаешь?

— Девяносто девятый ремонтников не знает. Они сами по себе, аграрные сами по себе.

— Это плохо.

Когда гравитележка затормозила над грузовой платформой и Дик слез с нее, он, перед тем как вернуть гему очки и плащ, сказал:

— У меня нет ничего, чтобы тебя отблагодарить. Только вот что: прими от меня имя. Тебя зовут Мартин. Запомни: Мартин.

— Почему? — изумился гем.

— Вот поэтому, — Дик ткнул ему в руки плащ и, смеясь, пошел прочь.

Девяносто Девятый еще нескоро увидел этого сумасшедшего человека, но он запомнил свое имя — Мартин — и запомнил, что глаза сумасшедшего показались ему в тот миг ярче и синей, чем солнце Акхат.

А Дик шагал себе по грузовой платформе сахарного завода Пещер Диса, не откликаясь а окрики типа: «Эй! Ты откуда, парень?! Стой! Куда идешь?!» Остановят — так остановят, нет — так нет. Вокруг него швартовались толкачи, сгружали сахарные листья в огромные котлы, сновали люди и гемы, а он плыл и плыл в этом водовороте одинокой щепкой.

Чья-то сильная рука взяла его за плечо. Он остановился, повинуясь. В глазах мелькали черные пятна.

— Ну что, — рявкнул остановивший. — Не пошел впрок ворованный сахарок?

Дик тупо мотнул головой.

— Видел разных идиотов, но таких не видел, — продолжал мужчина. — Голова болит?

Дик так же тупо кивнул.

— Вот и хорошо. Может быть, войдет в нее немножко ума, — та же рука сгребла Дика за шиворот и куда-то поволокла. Один прохладный коридор сменялся другим, потом Дика протащили через другую грузовую платформу — наверное, здесь отгружали готовую продукцию — и вышвырнули, как щенка, за ворота.

Дик оказался на улицах Муравейника — оживленного района города между глайдер-портом и промышленным сектором. Если бы он имел желание оглядеться — он бы увидел, что его замызганный и малахольный вид никого не возмущает и даже не удивляет — здесь встречались и более колоритные экземпляры. Оголодавший уличный мальчишка обгорел на солнце, воруя сахар с плантаций. Эка невидаль.

Он шагал и шагал наугад, пока не уперся в какой-то фонтанчик, возле которого горели свечки. Напившись, он немного опомнился и увидел, что лицо его находится на уровне чьих-то бронзовых колен. Дик поднял голову, сосредоточился — перед глазами плавала темнота — и осмотрел всю статую. Если бы он разбирался в вавилонской символике, он бы знал, что это — алтарная статуя какого-то всеми любимого покойника: об этом говорили монументальная поза и тяжелые погребальные одежды, а более всего — отполированные многочисленными прикосновениями колени. Но Дик не знал предмета — и увидел только ростовое изваяние красивого мужчины, скрестившего руки на груди, укутанного во что-то вроде замысловатой тоги и чуть запрокинувшего голову. Надпись у ног гласила: «Экхарт Бон, победивший побежденным, будь нашим заступником на Вечном Небе».

«Так это с тебя все началось», — подумал Дик. А потом ему пришла в голову другая мысль: «Это — отец моей Бет…».

Дик присел на бортик фонтана. Город протекал мимо него, вокруг него, над и под ним, а он был как камешек в потоке. Он даже не мог толком разглядеть своего будущего места жизни и смерти, потому что в глазах мельтешило, и, чтобы рассмотреть что-то, следовало сосредоточить на этом все свое внимание. А между тем, Такэда-сэнсэй сказала в его сне, что отведет его домой, а раз она так сказала, значит, это и есть его дом, ведь святые не лгут. А раз это его дом — здесь найдется место, где он сможет преклонить голову сегодня и завтра…

Правду говоря, ему пока никуда не хотелось уходить от своего «тестя», здесь была удобная скамейка и вода — но вскоре его обнаружил полицейский и погнал прочь.

— Это алтарный фонтан, а не умывальня для оборванцев, — сказал он, выволакивая Дика из скверика. — Иди в корабельный город, там есть пруд для таких, как ты.

Заплетающимся языком Дик поблагодарил, снова пошел наобум — и занесло его на рынок. Одна из торговок объяснила, как добраться до корабельного города и, сжалившись, сунула юноше в руки комок слипшегося холодного риса — наверное, остаток своего обеда. Дик поблагодарил, сунул комок за пазуху и пошел в указанном направлении, разворачивая на ходу розарий. Времени ему хватило на всю молитву, потому что корабельный город, как оказалось, находился на самой верхотуре, а пятнадцати сэн заплатить за гравилифт у Дика не было. Имени женщины он тоже не спросил, и лица не разглядел толком — но ведь Бог знал, кто она, а значит, молитва была услышана.