По городу нёсся вопль ужаса: «Кутепов идёт!»

12 декабря Добрармия оставила Харьков. Оставила ограбленный, запуганный, опустевший город. Летом, когда белые пришли сюда победителями, город цвёл розами и улыбками женщин в светлых платьях, сверкал трубами духовых оркестров и офицерскими погонами, теперь же — чуть ли не на каждом столбе болтался повешенный с табличкой на груди «Мародёр».

20 декабря, когда штабной поезд стоял на станции Лозовая, Кутепова срочно вызвали в Ставку. Он приказал адъютанту, кроме конвоя, взять ещё одного грамотного офицера — предполагал, что придётся сочинять какие-то документы, а штабных трогать нельзя. Накануне в лесах под Змиевым полностью лёг 3-й Корниловский полк, прикрывавший отход корпуса. Штаб должен быть начеку, чтобы не допустить прорыва, окружения или гибели ещё одного полка.

Настроение у генерала перед выездом было такое, что впору бы кого-нибудь расстрелять или повесить. Ленченко подошёл с Дымниковым.

— Леонтий Андреевич сейчас в резерве, в распоряжении штаба... Поедет с нами, — отвечая на вопросительный взгляд Кутепова, объяснил адъютант.

— Он хочет личные делишки в Таганроге устроить! Письма родным! Целый полк погиб, а боевые офицеры в тылу устраивают свои дела.

— Ваше превосходительство, Вас вызывают в Ставку, потому что без Ваших советов и оперативных разработок там не знают, что делать. Для меня большая честь быть рядом с Вами и помогать в оформлении Ваших идей, — отважился на откровенную лесть Дымников.

На подобные пассажи Кутепов обычно отвечал покашливанием и переводил разговор на другое.

— Возьмите лишний комплект оперативных карт до Крымского перешейка.

Ленченко незаметно для генерала толкнул Дымников и подмигнул: молодец, мол.

В Таганрог приехали в середине дня. Здесь генерал смилостивился, дал Дымникову время для решения личных проблем до вечера, часов до девяти, а самого его сразу принял Деникин.

В большом кабинете опущены шторы, электрический свет, крепкий чай, привычная участливая доброжелательность Главнокомандующего: как жена? здоровье? настроение?.. Сочувствие к потере полка, вздохи о тяжёлом времени для армии и непоколебимая уверенность в окончательной победе.

Кутепов знал, что хоть Деникин и назначил Врангеля командующим армией, между ними нет согласия. По слухам, Врангель предлагает отступать в Крым. Деникин вызвал Кутепова, наверное, для того, чтобы выяснить его позицию, узнать, кого он поддержит? А он, Кутепов, знает, что никого поддерживать не надо. Воюй, бей красных, береги свои войска, решай боевые задачи своего корпуса, а в планах Врангеля и Деникина пусть разбираются их штабы. Однако карты до Крымского перешейка взял с собой.

Деникин начал с того, что Добрармия стала столь малочисленной, что они с Врангелем решили переформировать её в корпус. Подчеркнул: «мы с Врангелем», будто никакого конфликта и нет.

— Правильное решение, Антон Иванович. Я сверну свои дивизии в полки.

— Подготовьте проект приказа.

— Сегодня?

— Срочности пока нет. Надо посоветоваться ещё с некоторыми генералами.

— А то могу сегодня.

— Сегодня нам надо посоветоваться о плане дальнейших операций. К сожалению, отступление мы пока не можем остановить. Вопрос: куда отступать? Один вариант — из-за тяжёлой обстановки на правом фланге отходить в Крым, оторвавшись от Донской армии. При этом предлагается создать общее командование над армиями Киевщины, Новороссии и Добровольческой.

Кутепов уткнул бородку в карту. Лицо его выражало напряжённую работу мысли. Деникин понял, что ни «да» ни «нет» он так и не услышит, и решил изложить своё мнение, подкреплённое убедительными аргументами. Он любил излагать свои правильные мнения.

— Я считаю, — сказал Деникин, — если нельзя будет удержаться, то отступать можно только на Ростов в связи с Донской армией, каких бы жертв это ни стоило. Уход Добровольческой армии в Крым вызвал бы неминуемое и немедленное падение донского и всего казачьего фронта, что обрекало бы на страшные бедствия, быть может, на гибель, десятки тысяч больных, раненых солдат и казаков, семейств военнослужащих. Ведь ваша супруга в Екатеринодаре? Вот видите. Никакие стратегические соображения не смогли бы оправдать в глазах казачества и офицеров этого шага, и казаки отнеслись бы к нему, как к предательству с нашей стороны. Вы согласны со мной, Александр Павлович?

— Разумеется. Ведь когда будет приниматься окончательное решение, дадут высказать свои аргументы и сторонники крымского варианта.

Деникин явно был недоволен таким ответом. Он поднялся, прошёлся по кабинету, заговорил вдруг о воровстве в тылу, о мародёрах и, как бы мимоходом, о жалобах на действия Кутепова в Харькове, необоснованных, конечно, о жалобах, но... Рассказал и о Врангеле:

— Когда я назначил его на Добрармию, он прямо здесь у меня заявил, что не потерпит присутствия в армии Шкуро и Мамонтова. Шкуро тогда был в отпуске по болезни, а что касается Мамонтова, я предостерёг Петра Николаевича, что тот пользуется на Дону большой популярностью, и резкие меры по отношению к нему могут вызвать нежелательную реакцию. Однако барон поступил по-своему, а Мамонтов дал телеграмму во все адреса, во все свои полки. Вот она: «Учитывая боевой состав конной группы, я нахожу не соответствующим достоинству Донской армии и обидным для себя замену как командующего конной группой без видимых причин лицом, не принадлежащим составу Донской армии и младшим меня по службе. На основании изложенного считаю далее невозможным оставаться на должности командира 4-го Донского корпуса». Получив такие телеграммы, все полки бросили свои позиции и бежали. Если бы я не знал Петра Николаевича, то мог бы подумать, что это сделано по злому умыслу — развалить фронт...