Барон виновато развел руками, молча поднялся с асфальта, отряхнул брюки.

– Всё продала, Зинуля? – поспешил сменить тему Митяй.

– Одна кошка с трещиной оказалась.

– Разрешите взглянуть?

– Пожалуйста, – Мегера нашарила в кошелке глиняный брак, сердито сунула в руки Барону.

– А сколько стоит?

– Три рубля.

– Я возьму.

– Даже не думай! Если в самом деле нравится, так забирай. Считай, подарок тебе.

– Спасибо.

– Давай-давай, раздаривай. Ты же у нас богатей! Все, хватит тут рассиживаться!

Митяй виновато посмотрел на Барона:

– Васька, запиши адрес: Якиманка, 27, квартира 12. Два звонка. Завтра я цельный день дома, так что жду в любое время.

– Я сказала: пошли! Будет еще гостей зазывать.

– Да погоди ты, в самом деле! Дай хошь по последней с человеком перекурить? – начал потихонечку заводиться Митяй.

Он вытащил из кармана смятую пачку «Беломора» и досадливо сплюнул:

– Тьфу ты! Вот непруха: Васьк, мои, оказывается, мы с тобой обратно скурили.

Барон молча подхватил свой чемоданчик, опустил глаза на Митяя и всмотрелся, запоминая, как смотрел всегда, прощаясь надолго.

В этом его взгляде было сейчас всё: и радость нежданной встречи, и жгучая боль за старшего товарища, за то, сколь жестоко и несправедливо обошлась с тем судьба. Равно как и боль за самого себя, за свою маску блатаря, не позволяющую быть настоящим даже с человеком, который некогда спас ему жизнь. Боль за то, что едва ли им будет суждено увидеться в этой жизни снова.

Стыдясь невольно выступившей слезинки, Барон торопливо сунул руку в задний карман, достал тяжелый мельхиоровый портсигар и, наклонившись, сунул Митяю.

– Это чего?

– А это… тоже… считай, подарок, – сглотнув ком, пояснил Барон и, не прощаясь, быстро зашагал вверх по улице.

Так и ушел: в одной руке чемоданчик, в другой – глиняная кошка с трещинкой.

– Дай глянуть! – Мегера грубо выхватила портсигар, повертела в руках, заглянула внутрь: – Матерь Божья! Твой боевой товарищ, он что – миллионер?

– С чего ты взяла?

– Так ведь… деньги тут, в портсигаре. Целых двести рублей!

– У-уу!!! – резко изменившись в лице, не то завыл, не то заскулил Митяй.

– Э-э-ээ… ты чего?

– Эх, Васька-Васька… Он… он не придет. Ты хоть это понимаешь, нет? Не придет он завтра… Никогда больше не придет! Можешь ты хоть ЭТО понять?!!

– Мить, не надо! – Лишь теперь начиная что-то такое соображать, жена осторожно погладила мужа по голове. – Слышишь? Что уж теперь?

– Сходи в гастроном, возьми чекушку, – утирая рукавом слезы, глухо приказал Митяй. – Вот прямо сейчас.

– Мить, может, не надо?

– Я сказал: иди и купи мне бутылку! Быстро! И папиросы!.. У-ууу, курва!

Мегера испуганно отшатнулась – ТАКИМ своего мужчину она не видела никогда.

Сгрузив на землю кошелку, женщина покорно направилась в гастроном, а ее мужчина – безногий инвалид с навсегда солдатским, обветренным и морщинистым лицом – так и продолжал неподвижно сидеть, невидяще уставившись в направлении, в котором растворился Барон.

Сиротливым рядком стояли рядом пустые пивные кружки. Будто немые свидетели того, что эта мимолетная эмоциональная встреча не пригрезилась, а случилась наяву…

Рассказывает Владимир Кудрявцев

Олег Сергеевич услужливо раскатал серый ватманский рулон стенгазеты, придавил края предусмотрительно снятыми с полок томиками Ленина (порядковые №№ 16–19) и ткнул пальцем в обведенную красным карандашом рукописную передовицу:

– Вот. Эта заметка.

Я нацепил очки и взялся читать.

«…Более ста лет лежит в могиле Маркс. Но он жив, он действует, он поднимает на ноги рабочие массы, он поднимает целые континенты, и облик его – облик великого борца, великого человека – жив. А все те, кто хочет уничтожить огнем и мечом его ученье, исторически мертвы, хотя все еще скалят зубы, потрясают кулаками. От них останется смрад и мокрое место….»

Далее, теми же пером и тушью, было выведено в такт предыдущему:

«…Вот сижу я в пустой аудитории и, вместо того чтобы пойти в кино или на танцы, вынужденно пишу всякую фигню. И ведь все равно не найдется ни одного человека, который этот бред дочитает до конца».

После этого заметка, как ни в чем не бывало, лилась по накатанной:

«…А когда улягутся исторические бури, засияет солнце социализма над всей землей, над нею будет реять знамя Маркса и Энгельса, Ленина и Хрущева…»