Снова на пороге лето.

Страх стать беспомощной завладевает всем моим существом.

Боюсь падения на улице; представляю, как меня сбивает с ног проносящийся мимо велосипедист. При виде мальчишки на мопеде, подлетающего к перекрестку, цепенею посреди перехода ни жива ни мертва. Перестаю ходить на завтрак в закусочную «Три парня» на Мэдисон-авеню: что, если упаду по дороге?

В ногах слабость, с трудом держу равновесие, словно нервные клетки забывают посылать мышцам нужный сигнал (что может быть или не быть точным описанием происходящих в организме процессов).

В вопросах знакомых о моем самочувствии слышу новые нотки (нетерпения и раздражения, а не искренней озабоченности), и мне это неприятно, даже оскорбительно, словно знакомые интересуются для проформы, наперед зная, что я отвечу.

Словно ничего, кроме очередной жалобы, от меня не ждут.

Я решаю, что должна звучать более позитивно.

Продумываю бодрый ответ.

То, что мне представляется бодрым ответом, пока я его продумываю, в изреченном виде больше напоминает нытье.

«Не ной, — записываю на карточке. — Не жалуйся. Уйди в работу. Проводи больше времени в одиночестве».

Прикрепляю карточку кнопкой к пробковой доске, облепленной множеством других карточек с моими записями.

«Сбит поездом за девять дней до нашей свадьбы», — гласит одна запись. «Ушел из дома утром и погиб днем, разбившись на одномоторном самолете», — гласит другая. «Было второе января 1931 года, — гласит третья. — Возглавил небольшой военный переворот. Брат стал президентом. Политически он был более зрелым. Я уехал в Европу».

Записи на карточках, которыми облеплена пробковая доска, делались в разное время с одной-единственной целью — вернуть меня за письменный стол. Но пока я по-прежнему неработоспособна. Вновь перечитываю записи. Кто был сбит поездом за девять дней до свадьбы? Кто ушел из дома утром и погиб днем, разбившись на одномоторном самолете? Кто, наконец, возглавил небольшой переворот второго января 1931 года? И в какой стране?

Оставляю попытки найти ответы на эти вопросы.

Раздается телефонный звонок.

Радуясь возможности отвлечься от карточек, снимаю трубку. Слышу голос своего племянника Гриффина. Он считает необходимым поставить меня в известность, что ему постоянно звонят мои «встревоженные подруги». Их беспокоит состояние моего здоровья, в особенности мой вес. Я уже жалею, что подошла к телефону. Напоминаю Гриффину, что мой вес не менялся с начала семидесятых после перенесенного паратифа, которым я заболела во время кинофестиваля на Карибском побережье Колумбии; вернулась в Америку такой худой, что мать с испуга прилетела откармливать меня в Малибу. Гриффин не возражает. Он-то меня вообще другой не помнит. Это подруги тревожатся, все претензии к ним.

Мы с Гриффином понимаем друг друга с полуслова, и он не обижается, когда я прошу сменить тему. Меня подмывает спросить, кто возглавил небольшой переворот второго января 1931 года и в какой стране, но Гриффин вряд ли об этом знает. Чтобы заполнить паузу, перессказываю ему свой разговор с таксистом, который недавно вез меня в аэропорт из гостиницы Four seasons в Сан-Франциско. Таксист сказал, что до кризиса занимался анализом нефтяных месторождений в окрестностях Хьюстона. Что вырос в строительных городках, поскольку отец был подрядчиком на строительстве крупных послевоенных объектов — арочно-гравитационных плотин и ядерных реакторов. Плотины Глен-Каньон на реке Колорадо. Атомной электростанции «Ранчо-Секо» в окрестностях Сакраменто. Узнав, что я писательница, таксист сказал, что тоже собирался написать книгу о «всяких темных делишках между США и Японией». Даже заявку подал в издательство «Саймон и Шустер», но там, как легко догадаться, его заявку передали другому автору.

— Майкл Крайтон [55] зовут, слыхали? — сказал он. — Я не говорю, что он вор, просто ему подкинули мои идеи. Поди теперь докажи. Идеи — они ж ничьи.

В районе Сан-Бруно он завел речь о саентологии.

Как видите, я еще в состоянии кое-что запомнить и пересказать.

Значит, все-таки не настолько беспомощна, чтобы потерять и эту способность.

Проходят недели, потом месяцы.

Иду в репетиционный зал на Западной Сорок второй улице на прогон новой постановки бродвейского мюзикла, для которого в начале семидесятых два моих близких друга написали либретто.

Сижу на складном металлическом стуле. В антракте слышу за спиной знакомые голоса (двух вышеупомянутых близких друзей и их соавтора). Надо бы обернуться, но боязно: кружится голова, вдруг не удержу равновесие. Гаснет свет, вновь звучат песни. Некоторые я знаю, но есть и новые. Начинается заключительный номер. Сидя на складном металлическом стуле, я думаю только о том, как же мне теперь с него встать. Чем ближе финал, тем сильнее паника. Что, если отказали ноги? Что, если это мышечный спазм? Что, если неврит, или нейропатия, или неврологическое воспаление переросло во что-то более серьезное? Однажды, почти полвека назад, методом исключения мне был поставлен диагноз «рассеянный склероз», правда (как заверил невролог, поставивший диагноз), в стадии ремиссии, но что, если ремиссия кончилась? Что, если ее и не было никогда? Что, если началось обострение? Что, если, встав со складного металлического стула в репетиционном зале на Западной Сорок второй улице, я упаду, брякнусь на пол вместе со складным металлическим стулом?