Его солдаты издали в ответ леденящий душу вопль.

Они двинулись по главной улице, а иберийцы рассредоточились по боковым. Сафон не знал, что Ганнон, все еще живой, находится совсем рядом. И что его судьба висит на волоске.

Ганнон очнулся от криков, потом услышал проклятья и стоны. Когда он открыл глаза, боль в шее обожгла его с новой силой, но то, что он увидел, заставило забыть о себе. На одной из балок с веревкой вокруг шеи висел Бомилькар. Кусок ткани, обмотанный вокруг головы, почти не давал ему дышать. Трое иберийских пехотинцев стояли, образовав круг, и пинали Бомилькара ногами, подталкивая его друг к другу. С каждым новым ударом Бомилькар пытался сохранить равновесие и не упасть. Иначе он бы просто задохнулся. Иберийцы по очереди прикладывались к треснутой амфоре, и по их раскрасневшимся лицам Ганнон понял, что они уже достаточно выпили. Скорее всего именно по этой причине Бомилькар был жив. Впрочем, сколько еще он сможет продержаться, Ганнон не знал. Один из солдат вытащил свою фалькату и принялся точить ее оселком для правки.

«Почему они не поступили так же со мной?» – подумал Ганнон и, пошевелив рукой, все понял.

Из сена торчала только его голова. Бомилькар набросил на него сено, как одеяло, и иберийцы попросту его не заметили. С бьющимся сердцем Ганнон снова откинулся на кучу сена. Если он не будет шевелиться, они не найдут его укрытие, которое находилось в пятнадцати шагах от них, в глубине сарая. Завтра утром он спокойно выйдет на улицу и отыщет своих родных.

Но радость тут же испарилась под давлением чувства вины. Чтобы это сделать, ему придется смотреть, как умирает Бомилькар, замученный так же, как его истязал Пера. Ганнон не мог так поступить, как не мог убить Квинта, когда тот попал в засаду. Значит, следовало действовать, и быстро. Ганнон почувствовал, как что-то жесткое упирается ему в бок, и вспомнил про гладиус; но он не сомневался, что если встанет, держа его в руке, умрет сразу и мгновенно. Лучше быть безоружным – тогда он не покажется иберийцам опасным. Ганнона окатила новая волна страха. А что, если они плохо знают карфагенский язык и он не сможет объяснить им, кто он такой? Многие в нижних слоях армии Ганнибала либо вовсе не говорили на его родном языке, либо почти не говорили. Впрочем, в этом не было нужды, потому что у них имелись офицеры, понимавшие карфагенский.

Солдат с фалькатой в руке проверил большим пальцем, достаточно ли остер меч, удовлетворенно оскалился и перевел взгляд на Бомилькара.

Ганнон решил, что ему придется рискнуть. В противном случае будет слишком поздно. Отбросив в сторону сено, он сел, стараясь не касаться гладиуса.

Иберийцы по-прежнему его не замечали, поэтому он встал и откашлялся.

В следующее мгновение к нему повернулись три изумленных лица, иберийцы замерли, но тут же вытащили оружие и бросились к нему.

– ГАННИБАЛ! – выкрикнул Ганнон так громко, как только мог.

Все трое резко остановились.

– Ганнибал и мой командир! – сказал Ганнон на карфагенском языке. – Вы понимаете?

Двое солдат тупо уставились на него, третий нахмурился и быстро что-то спросил на своем языке.

Ганнон не понял ни слова. Он повторял имя Ганнибала снова и снова, но его попытки не принесли успеха. Подняв вверх мечи, иберийцы двинулись к нему, напомнив о том, какими они могут быть опасными на поле боя. «Не получилось, – устало подумал Ганнон. – Я мертвец».

И тут один из них показал на него и задал новый вопрос.

Ганнон, ничего не понимая, посмотрел вниз, потом на их малиновые туники и на свою красную. Сообразив, в чем дело, он, точно маньяк, принялся размахивать краем туники.

– Да, я командир фаланги! Копейщики из Ливии! Ливийцы!

– Фа… ланга? – повторил один из иберийцев и добавил на карфагенском с сильным акцентом: – Ты из Карфагена?

– Да! Да! – вскричал Ганнон. – Я из Карфагена! И он тоже!

Напряжение отступило, и ветер унес запах смерти. Неожиданно иберийцы дружно заулыбались.

– Карфагеняне! – взревели они. – Ганнибал!

Бомилькара развязали под пространные извинения, и обоим тут же предложили вина. Когда они увидели рану Ганнона, все трое возмущенно заворчали, и один из иберийцев протянул Ганнону кусок чистой тряпки, потребовав, чтобы тот обвязал им шею.

– Лекарь, – твердил он. – Тебе к… лекарю.

– Я знаю, – ответил Ганнон. – Но сначала мне нужно найти отца или братьев.

Ибериец не понял, но, уловив волнение в его голосе, приказал:

– Подожди.

Ганнон с радостью повиновался. Сидя рядом с Бомилькаром и чувствуя, как вино согревает тело, он ощущал себя почти человеком.

– Мы справились, – сказал он. – Спасибо тебе.

Бомилькар улыбнулся.

– Поверить не могу. Я свободен после пяти лет рабства.

– Ты получишь щедрое вознаграждение за то, что сделал для меня, – поклялся Ганнон. – И я всегда буду твоим должником.

Они пожали друг другу руки, закрепляя дружбу.

Вскоре вернулся ибериец, который привел офицера, немного говорившего на карфагенском. Услышав историю Ганнона, тот приказал принести носилки и отправил гонца к Малху.

– Мне нужно сначала увидеть отца, – настаивал Ганнон.

– Ты бледен, как призрак. Он найдет тебя у лекарей, – ответил офицер.

– Нет… – Ганнон попытался встать, но у него подкосились ноги.

Это было последним, что он помнил.

Очнувшись, юноша услышал громкие голоса, в голове у него возникли образы иберийцев, мучающих Бомилькара, и он быстро открыл глаза. Но, к своему несказанному удивлению, увидел Бостара, который сердито размахивал руками и что-то говорил кому-то, кто находился за пределами поля зрения Ганнона. Над головой у себя он разглядел потолок палатки, и он лежал на кровати, а не в сене в сарае.