— Эй, приятель, поди-ка сюда! — окликнул Яна толстощекий, туповатого вида крестьянин, снимая с ноги сандалию и водружая ее на землю перед переносным рабочим столом сапожника. — Можешь починить ремешок?

Ян поморщился от вони, которая исходила от видавшей виды сандалии.

— Полпенни, — ответил он, и Хиллари перевела.

— Отлично! А то эта хреновина уже неделю ерзает и натирает мне ногу! Моя любимая летняя обувка! Закрепи его хорошенько, идет?

Ян выбрал толстую иглу и суровую нитку и приступил к работе, стараясь не обращать внимания на запах. Крестьянин наклонился над ним, с каждым выдохом извергая пивные пары.

— …а еще я слыхал, что сегодня будут сражаться лучшие рыцари и будет на что посмотреть. Но надо сказать вам, молодые люди, что много лет назад довелось мне видеть такое зрелище, какое больше не увидать никому, и я готов пересказывать эту историю снова и снова, хоть до самой смерти. — Крестьянин почесал бакенбарды со звуком, похожим на скрежет наждачной бумаги по дереву. — Да, так вот. Я вспахивал поле. Уже смеркалось, и я как раз собрался возвращаться домой, к женушке, как вдруг услышал шум и поднял голову. Еще минуту назад небо было чистым, и вдруг — гляди-кась: туча! Грозовая, точь-в-точь летучая коровья лепешка. Совсем рядом — камнем можно было добросить! Да, так-то вот. Я сказал себе: слышь-ка, Джейкоб Пахотник, в этом что-то не так. Что-то здесь того… да. И тут эта туча вспыхнула таким огнем, что едва не ослепила бедного землепашца! А потом раздался гром, словно разом ударили все колокола ада, туча прорвалась, и на землю посыпалась вся эта куча вещей, и среди них было что-то вроде ребенка, и…

Ян, слушавший фермера вполуха, затянул последний стежок и ловко завязал узел. Он вручил сандалию владельцу, прервавшему свой рассказ, и тут их глаза встретились. Взгляд фермера застыл на секунду, а затем в нем вспыхнула искра узнавания. Яну стало не по себе, но тут его дернули за куртку:

— Ян! Ян, барон выходит. Давай укладывать инструменты.

— Полпенни, сэр! — ухитрился отчетливо выговорить Ян, протянув открытую ладонь. Фермер покопался в кармане и заплатил. Он остался стоять на месте, провожая взглядом юную парочку, тащившую тачку к трибуне, на которой уже располагалась свита барона Ричарда.

— Черт меня подери… — пробормотал фермер. — Где-то я эти глаза уже видывал…

Барон Ричард Лисострел был высоким, убеленным сединами мужчиной с постоянно бегающими глазами. Казалось, чего-то он все время боится: то ли подозревает заговор при своем дворе, то ли ожидает, что вот-вот к нему со спины подкрадется убийца и. всадит кинжал между лопатками. Барон славился своей рассеянностью, но, несмотря на это, был хорошим и справедливым правителем, хотя и излишне приверженным традициям. При каждом удобном случае выказывая недовольство кровавыми сторонами всенародных празднеств, на деле он питал непреодолимую склонность к турнирам. Поднявшись на вершину трибуны, барон окинул взглядом рыцарей, готовящихся к поединку, и толпу, предвкушающую спектакль. И тут на глаза ему попались двое ремесленников, которые катили тачку по направлению к трибуне, отчаянно размахивали руками и вообще всячески старались привлечь внимание барона.

Телохранители тотчас же обнажили мечи, но барон жестом остановил их: он узнал парня с тачкой, и в душе его шевельнулось легкое сочувствие.

Предоставлялся случай компенсировать хотя бы часть невзгод, выпавших на долю этому юноше, и барон был рад воспользоваться этим шансом на глазах у своих многочисленных вассалов.

— По-моему, это Фартинг! — безупречно чистым тенором воскликнул барон.

Надежды его пока оправдывались: сотни подданных как по команде повернули головы в сторону юноши. И впрямь великолепная возможность! — Сын сапожника, который честно делит со своим отцом бремя нелегкой трудовой жизни. — Барон повернулся к стражникам:

— Не трогайте парнишку. Я пожалую ему краткую аудиенцию. Это куда интереснее, чем смотреть, как мои доблестные рыцари плющат друг другу головы!

— Благодарю вас, ваша светлость, — сказала Хиллари, дрожа от внезапно охватившего ее волнения. — Прошу прощения за то, что привлекаю ваше драгоценное внимание к своей скромной персоне, но я вынуждена говорить от имени Яна, поскольку почти никто, кроме меня, не понимает его речь.

— Ах да, верно! Этот уродец не умеет говорить как следует!

— Уродец?! — возмущенно повторила Хиллари. — Да никакой он не уродец! Это вы — напыщенный, самодовольный…

— Хиллари! — вмешался Ян. — Мне наплевать, как он меня называет. Все, что мне нужно, — возможность высказаться. Извинись перед ним!

Хиллари снова повернулась к барону:

— Простите меня, сэр. Я забылась. Прошу вас, уделите нам немного внимания, а когда выслушаете, то вынесете свое решение.

— Справедливо, — согласился барон Ричард, доставая серебряную табакерку и закладывая понюшку в ноздрю. — Пардон за анахронизм, добрые люди, — обратился он к толпе зрителей, — но мне только что доставили великолепную партию этого зелья из Темного Круга, и я к нему изрядно пристрастился. Говорят, что его можно еще и курить, но, по мне, это уж чересчур! Итак, на чем мы остановились, барышня? По-моему, на чем-то важном.

— О да, сэр, это очень важно. Настолько важно, что вчера Яну пришлось обратиться за помощью к вашим рыцарям. Но с ним обошлись очень плохо.

Ян пристально вгляделся в группу рыцарей на турнирном поле, но так и не увидел среди них Годфри. Ему чуточку полегчало.

Барон чихнул, подозвал к себе придворного и утер нос его шарфом.

Хиллари изложила ему вчерашние события, случившиеся на окраине Темного Круга. Она так увлеклась собственным рассказом, что даже принялась изображать отдельные эпизоды в лицах. Бурная жестикуляция и энтузиазм буквально приковали к ней внимание слушателей.