И когда стало известно, что воины Лисовского схватили коломенского архиерея Иоасафа, а тушинцы пленили и увезли в свой лагерь тверского архиерея Феоктиста и, слышно, крепко пытают его, Гермоген, в заботе, как отбить у злодеев дорогих пленников, надумал пойти к царю. Какое у него, патриарха, было оружие противу злодеев? Грамоты. Он и посылал эти грамоты во все концы земли крестьянам, всем служилым людям и ратникам, дабы прекратилась брань междоусобная и не было бы погибели крестьянам, да отторглися бы люди всех сословий от Вора и молитвами Пречистой Богородицы, Заступницы нашей, и святых великих чудотворцев вооружились противу врагов своих.

Однако ныне и лица священного сана облачаются в оружие, дабы мстить злодеям за кровь христианскую. Да по силам ли им подвиг ратный без помощи ратных людей?

Василий принял патриарха в Комнате. Оставив царское место, подсел к нему поближе за столик. Тёмный кафтан подчёркивал седину висков и живой блеск внимательных серых глаз. Гермоген был в патриаршем кукуле из кручёного белого шелка. В верхней части мантии выткан образ Казанской Богоматери, которую Гермоген особенно чтил.

— Сказывай, богомолец наш, как тебя Бог милует?

— Молитвами святой Заступницы нашей ныне жив, да беды отовсюду теснят. В Твери твой государев богомолец, а наш сын и богомолец Феоктист, архиепископ Тверской и Кашинский, положив упование на Бога и Пречистую Богородицу и всех святых, призвал к себе весь Священный собор и приказных государевых людей и своего архиерейского двора людей и всех православных христиан града Твери, и, укрепяся единомышленно, стали поборатися за православную веру и за государево крестное целование. И тех врагов и грабителей под градом Тверью побили и, поймав злых разбойников и еретиков, к Москве прислали для суда. А ныне тушинские злодеи твоего государева богомольца Феоктиста схватили. Вели, государь, своим ратникам освободить его. Тверским христианам сей подвиг не по силам.

— Ныне гонец прибыл. Восплачемся, богомолец наш Гермоген: убили Феоктиста злодеи... Царство ему небесное... Да восславится в веках подвиг его святой!

Василий перекрестился, добавил:

— Не предавайся скорби, отец наш! Московское войско отбило, однако, коломенского Иоасафа. Скоро будет в Москве.

Гермоген поднялся и сотворил молитву перед образом Богородицы в центре киота. Снова сел возле царя:

— Государь, святые приходы ищут твоей защиты. Я разумею не ратных людей. Им всюду не доспеть. Монастыри и церкви нуждаются в оружии. Люди священного сана станут ополчаться противу злого ворога.

— Статочное ли то дело, Гермоген? — удивился Василий. — Сигизмунд и без того корит нас. Вы-де вооружаете противу нас своих попов. Сами-де затеваете войну, а просите мира.

— Или ты веришь, государь, что ляхи дадут нам мир? Мира ли ради Сапега да Лисовский рвутся к Москве?

— То они чинят помимо воли короля.

— Нет, государь! Нет... Поверив договору и клятве, ты дал свободу Марине Мнишковне и прочим ляхам. Или не ведал, что они опутали нашу державу сетью вражеской? Они оставили свои глаза и свои уши. Сапега и Лисовский получают верные ведомости. Меж Москвой и Тушином действуют перелёты.

— Знаю. Велико долготерпение Господа. И не взывает ли к нам Господь: заключите мир, дабы кровь христианская перестала литься!

— В Сигизмунде сидит сатана, жаждущий крови, а не мира, — стоял на своём Гермоген. — На что надеешься, государь?

Василий слушал патриарха с горестной укоризной. Он знал, что слова Гермогена, дышавшие суровой истиной, отпугивали маловерных.

— Мы надеемся и чаем, что обратит Господь мятежников к истинному и праведному пути и кровь христианская перестанет литься... Ныне послал ратных людей и бояр, велел с великим терпением ждать, чтобы обратились ко спасению.

— Стану молить Бога, дабы учинилось по-твоему. А коли нет? Молю тебя, государь! Внемли слову старого казака Ермолая. Крамольники и воры признают только силу. Станут бояре уговаривать, подумают: от страха так говорят. Ослабел, видно, царь. Иное дело — царь грозный. Перед грозной силой царя и неповиновение пресекается.

— Про то мы ведаем, что ныне много измен чинится, — произнёс Василий, о чём-то думая про себя, — И злее всякого зла ныне стали измены боярские...

— Государь, давать ли веру словам пленного ляха о боярине Салтыкове?

— Великая замятия учинится в державе, ежели давать веру всякому доносу...

— То так... И всё же, государь, вели присмотреть за Михайлой Глебовичем...

Василий покачал головой:

— Так было при Грозном Иване и при Годунове... Мы чаем избавить державу от доносов...

— Важнее ныне избавить державу от измены боярской... Про боярина Салтыкова сказывают, будто он переведывается с ляхами...

Василий задумался.

— Пошлю его ныне с боярами и ратными людьми к Рогожской слободе. Там будет бесом собранное скопище богоотступников и крестьянских губителей. Боярину Михайле будет от меня особое повеление — напомнить крамольникам о крестном целовании и обратить их ко спасению...