Но лукавец скоро понял, что молчать далее нельзя.

— Дозвольте, владыка, и мне, смиренному, сказать своё худое слово, — раздался сочный сытый бас.

Иеремия взглянул на него с каким-то суровым нетерпением:

— Если ты будешь глаголать истину, я стану слушать. Но остерегайся говорить ложь вместо правды!

Все замерли от непривычно резкого слова владыки и ожидали в нетерпении, что последует дале. Но, казалось, ничто не дрогнуло в душе Феофила. Он поднялся и, отвесив в сторону архиепископа почтительный поклон, произнёс елейным голосом:

— Ты истинно глаголешь, владыка. И от Бога глагол твой.

— А вот и вышла у тебя ложь вместо правды, ибо от правды ты убёг. Думаешь, в лестные слова вырядился, так и не видно твоих грехов? — сказал своё слово не умевший отмалчиваться иеромонах Игнатий.

С места посыпались реплики. Феофила не любили.

— Он от роду такой лукавец.

— У него духовный отец — сам дьявол.

Феофил оглядывался по сторонам, очевидно, хотел запомнить, кто это досаждает ему.

Неожиданно подал голос маленький, сморщенный настоятель монастыря. Ему, видимо, стоило больших усилий расстаться с ложем, чтобы прийти на собор.

— Скажи, Феофил, как надлежит исповедовать грехи христиан? Ты на службе недавно. Ведомо ли тебе предписание, как хранить тайны в чистых сосудах, как приготовлять Святые Дары для приобщения болящих на целый год? Ежели есть за тобой какие грехи — сказывай!

Феофил принял выручку архимандрита и тотчас же ответил:

— Грешен, владыка!

Но неумолимые монахи не дали ему уйти от ответа. Не терпели его за лукавство.

— Все мы грешны. Ты о своих особистых грехах сказывай!

— Грешен, владыка, — снова повторил Феофил, — ноне соблазнился сладкими коржиками.

— Вот бес, — прошептали сзади. — Опять ускользнул.

— Хуже беса. Он духовник-предатель, яко Иуда. От беса можно спастись, от Иуды — никак.

Владыка недовольно окинул взглядом собравшихся, он не любил, когда по углам шептали, а воочию сказать не умели. Но вот поднялся протопоп Сергий. Этот не станет затворяться, и голос такой, что за дверями слышно.

— Статочное ли дело так шутковать? На что надеешься, Феофил? Прикрыть коржиками иерейские грехи! Да мы не хотим того слушать! Ты и твои подружия, Григорий-поп и Виссарион, не по правде служите, дерзаете надругаться над таинствами исповеди, небрегаете Святыми Дарами.

Протопоп Сергий исчислил по дням и неделям все прегрешения крамольных иереев, после чего было оглашено грозное предписание владыки — во исправление содеянного иереями зла наложить на них епитимью.

Но, увы, грозное предписание было бессильно искоренить иерейскую крамолу!

За последний месяц Ермолай пережил больше, чем за всю прежнюю жизнь. После того как тайна его исповеди получила огласку, Ермолаю нельзя было показаться на людях, чтобы его не сверлили насмешливыми взглядами, чтобы за спиной его не раздавались злорадные шепотки. Чаял найти приют и отдых душе в посаде. Зашёл к знакомому портному, но и там его встретили настороженно, с опаской, словно зачумлённого. До чего дошло — мальчишки улюлюкали ему вслед:

— Ядца-монах... Кутьёй пропах...

— Монах-винопийца, давай дразниться.

А из одной подворотни вслед ему понеслось:

— Убийца!

Однажды он услышал, как маленький, косой и злой инок приступил к Иеремии:

— Ты пошто, владыка, душегубца в своём монастыре покрываешь?

Это были уже не те беззлобные насмешки, коими прежде досаждали ему иноки. Однажды дверь в его келью вымазали испражнениями, а в окно забросили дохлую кошку. Из души Ермолая рвался крик: «Пошто ругаетесь? Что я вам сделал?» Хотел подойти к протопопу Сергию, но тот держался важно. И Ермолаю казалось, что он тоже осуждал его. И Ермолай стал чувствовать, как слабеют его силы в подвиге благочестия. Люди подвизаются противу греха, с усердием и тщанием молятся. А ты что? Прочие толкутся в двери милосердия Божия, взирают на вечное блаженство, емлются за вечную жизнь. А ты что? Люди идут за Христом, последуют ему в терпении, кротости и смирении. А ты чему следуешь? Прочие благотворят ближним своим, презирая всякую суету мира. А ты чего стоишь? Чего ради дремлешь?

Ему и прежде случалось обращаться к себе с подобными укорами, и это помогало ему отряхнуть с себя всяческую суету, обрести душевные силы. Что же нынче? Отчего такая душевная немочь? Жизнь его утратила ту ясность и определённость, какая была в ней прежде. Чего ему держаться? Кто он? Он не инок, и не было у него священного сана. Не было и семьи. Вера в Бога, книги? Но если ты сам ничего не значишь для людей? Что делать человеку, если он один, а все прочие отпали от него? Духовные радости быстро оставляют человека, если жизнь его лишена реальных надежд, если ближние против него.

Пойти к архимандриту и поведать о своих бедах? Ночью обдумает, что сказать ему, а после заутрени станет ожидать его возле покоев.

Но дьявол всё устроил по-своему. Едва Ермолай покинул свою келью (он ранее других ушёл к заутрене), как в неё вошли переодетые блудницами иноки и, едва заслышали шаги монахов, идущих в церковь, выскочили из кельи Ермолая. Об этом тотчас же было доложено архимандриту. На Ермолая наложили епитимью и посадили в пустой сарай под замок. Оправданий его не слушали. Сбежавшие иноки плевали в него, кидали каменьями. От дальнейших надругательств его спас иеромонах, он отогнал от Ермолая ярившихся иноков, но объяснений Ермолая слушать не стал и только сказал назидательно: