«Ну, надо же, какие красивые у тебя волосы. Так и сияют на солнце. Такие волосы …ммм, цвета пшеницы» И, улыбнувшись, подмигнул мне.

Я опешила. Ценитель прекрасного, видимо, не понимал, что не имеет права рассуждать о красоте. Он не имеет права, просто не может рассуждать о красоте. Он же не знает, что это такое. Он только что с заметным удовольствием убил Жизнь, только что так явно наслаждался этим, впитывал чужую боль и муку, и думает, что имеет право такое говорить? И улыбаться?

Вонючий лицемер, он думает, что так и должно быть, что он не сделал ничего плохого.

Толстяк едва не вызвал у меня приступ тошноты. Как жаль! Рвота была бы подходящим ответом на этот тонкий комплемент. Я не смогла вернуть ему его учтивость и промолчала, все ядовитые слова куда-то разом делись, испарились, сдулись… да и не нашлось бы их у меня для него… все равно.

Меня заполнила какая-то пустота. Отрешенность. Я отвернулась, пошла прочь. Дорога позади меня была свободна, и я решила не идти вперед. Ноги, такие глупые, совсем не слушались меня, подкашивались, не хотели никуда идти. Я говорила себе, я повторяла себе, что должна была это увидеть. Должна. Для себя. Для коровы. Я почти готова была дать волю слезам, когда услышала за спиной его мягкий голос, раздавшийся мне вдогонку:

«Это сон, дорогая. Конечно, это сон. Это просто страшный сон, дорогая, это просто страшный сон. Ты все забудешь, дорогая, ты все забудешь»

Я обернулась, чтобы посмотреть.

Проснулась.

Конечно, это сон.

Я не забыла этот сон.

Как тут забыть?

Такое происходит повсеместно. Везде, и всюду, и всегда.

Чужая боль для нас не так важна, важна лишь только наша собственная боль.

Чужая жизнь в мучениях для нас не так страшна,

страшны для нас наши мучения... И только.

Мы, люди, считаемся высокоразвитыми существами…

на практике что управляет нами?

Гнев, радость, похоть, голод, страх…

эмоции и чувства правят нами...

Учиться надо ИМИ управлять…

… иначе еще ниже можно пасть.