– Ну, я до берега доплыл, стал искать одежду, а ее подменили. На месте моих вещей оказался армейский мундир. Я его надел… Он пришелся впору, будто на меня сшит.

– Мундир офицерский? Какого полка?

– Не знаю.

– Кавалерийский?

– Не знаю я…

– Может, Восьмого гусарского?

Они подошли к калитке в живой изгороди. Прежде чем пройти в калитку, Джослин коснулся ружья, напоминая, что нужно переломить ствол, и едва не вздрогнул от неожиданности: внешне мальчик превратился в сущего иностранца, сына своего отца – итальянского торговца.

– Нет, это вряд ли, даже во сне, – ласково пробормотал Джослин, едва шевеля губами.

– … а потом я засунул руку в китель, а там внутри краб! Здоровенный! Он меня за палец цапнул. Я руку вытащил, а вместо ладони – краб. Запястье на месте, предплечье на месте, только кисти нет. Краб.

– Ерунда какая-то! Зачем ты мне это рассказываешь?

– По-моему, сон значит, что если я пойду в армию, то меня ранят.

– Пустяки, легкое ранение, царапина!

– Нет. Серьезное увечье.

– Я утром барсучиху видел, – сказал Джослин. – Зря ты со мной не пошел.

– Я слышал, как ты уходил. Ты Теддера отругал за то, что удила на кобыле опять болтаются.

– Ох, одно мучение с этой лошадью! Никак не могу к ней приноровиться.

В молчании они спустились по узкой крутой тропке.

– От тетушки Беатрисы нет вестей?

Джослин будто не услышал, и мальчик недоуменно покосился на него.

Дядюшка прищурился, подставил лицо промозглому ветру, словно всматриваясь куда-то в даль, в гаснущий предвечерний свет. С таким выражением уходят из дома навсегда, в равнодушную неизвестность.

– Пишет, в Дурбане поговаривают, что война почти закончена. Лорд Робертс возвращается в Англию, – произнес он чуть погодя.

– Значит, она скоро приедет.

– Не забывай, что она замужем, – напомнил Джослин.

– Где они жить будут?

– Понятия не имею.

– А почему ее вещи по-прежнему в спальне?

– Потому что это ее спальня.

– Они оба сюда приедут?

Джослин снова не расслышал вопроса. Тропа свернула к рощице. На опушке их дожидался дядюшкин пес, спрингер-спаниель по кличке Сильвер.

– Дурные сны снятся, потому что ты слишком много времени проводишь взаперти, – заметил Джослин. – Мало гуляешь, все больше в четырех стенах торчишь, на охоту со мной не ходишь. Мужчине не пристало дома сидеть, это женская доля.

– Я не нарочно, – дерзко заявил мальчик, будто не понимая, в чем его вина. – Вот придешь на мой концерт, послушаешь, как у меня получается. Тебе понравится.

– Минут через двадцать смеркаться начнет, – сказал Джослин. – Давай лесок прочешем и выйдем на поле у каменоломни. Ты слева заходи, а я справа. Эй, Сильвер, к ноге! – ласково окликнул он пса. С мальчиком Джослин разговаривал громче и нерешительнее.

Они разделились и углубились в рощу, не видя друг друга за деревьями на склоне.

– Ать, ать! – крикнул Джослин, давая знать, как далеко зашел.

– Ать, ать! – ответил мальчик, показывая, что они идут вровень.

Предполагается, что такой крик не тревожит птиц. Он похож не на голос, а на удар палкой о полый деревянный сосуд (из древесины, разбухшей от воды).

В лесу не раздавалось ни шороха. Стволы деревьев посерели. Спаниель неохотно принюхивался, словно ему был неприятен влажный растительный запах палой листвы.

– Ать, ать!

Этот крик для Джослина служил частью символического, безмерно богатого языка. Повторяющиеся деревянные слоги наполняли рощу великолепием обычаев, с которыми не сравнится ни речь, ни музыка. В перекличке сквозила гордость достойных мужчин, действующих сообща, бескорыстно, с тем чтобы насладиться чистотой и величием строго определенной манеры поведения.

– Ать, ать! – ласково окликнул Джослин мальчика, будто заговорил с ним, делая его частью обычая.

Мальчик уловил изменение интонации, но ответил по-прежнему:

– Ать, ать!

Обычай предполагает особое единение мужчины с природой. Мужчина не избалован удобствами, но ему не обязательно отвоевывать у природы средства к существованию. Природу он воспринимает, как пловец, который входит в реку для развлечения, а не по необходимости. Он плещется в потоке, а не борется с ним. Его не уносит течением потому, что он во всем строго следует традиционным установлениям, которые описывают, как надо относиться к различным ситуациям и вещам – ружьям, сапогам, ягдташам, собакам, деревьям, оленям и прочему. Правила, как шлюзы на реке, сдерживают силы природы, не дают им накапливаться и переливаться через край. Они позволяют мужчинам ощутить себя богами, потому что создают впечатление, будто природа подчиняется упорядоченным эстетическим законам – плодам четко выверенной, формальной манеры поведения.