«Напилась! Эко чо! Эко чо!» — было в осуждающем любопытстве, во взглядах, которые втыкались в нее и висли на ней.

Все тем же шагом женщина добрела до пустой скамьи. Села. Сперва уронила, а потом подняла и поставила рядом сумку. Так она сидела, пока к ней не подошла какая-то из старух.

— Тебе чо? Плохо, чо ли?— по-деревенски спросила старуха. — Ась?

лица-то ты, баба, бель-беле-хонькя.. Занемогла, дак, может, «скору помочь» позвать?

— Не стоит.. Не беспокойтесь.. Пройдет.. — Женщина отрицательно покачала головой, пытаясь, видимо, справиться, даже улыбнуться. Она явно

17

не хотела ничего объяснять.

Старуха, поглядев, постояв, двинулась обратно, качаясь уткой и еще полуоборачиваясь, посматривая на женщину, которая сидела, как сидят оглушенные ударом, наткнувшиеся с разлету на провода, на стены или стекла птицы, и не ведомо, не понятно никому, смогут ли они снова подняться и улететь..

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДВА ГОДА

I

Мать совалась по комнате, как безумная, и все повторяла:

— Нет.. Не-ет! Это невозможно.. Не-ет.. Невозможно это! Это не так.. Не так.. что-то.. Ведь он же писал — никако й опасности. Войны не будет. Все тихо. Нет! Это какая-то ошибка.. Господи, господи.. Откуда? Почему это? Лида? Неужели его уже нет? Лидка-а? Папы нашего.. Па-пы! На-ше-го-о... О-хо-хо-о.. а-а.. — Она заходилась рыданием, грузно опустясь на стул, катала голову по рукам, а то поднимала мокрое красное лицо и безумно смотрела, бормотала: — Папы... нашего... Папы-ы... О-хо-хо-о-о. Господи, господи.. Гос-по-ди! Спаси его, господи.. Ничего не надо! Ни-чего! Только спаси! Только спаси... Спаси его, господи..

крестилась куда-то за окно, на запад. Раньше она никогда не обращалась к богу и не крестилась. Я плакала у окошка, сжав кулаки, глядя на нее. Мне было ее очень жаль, а про отца я думала, что он жив. Конечно, он должен быть жив, как же иначе.. Он такой сильный и крепкий. Наш папа.. А проплакавшись, мы обе смотрели на черный матовый конус репродуктора в простенке, но репродуктор молчал, будто насмешливо знал, таил что-то свое,

пробуждаясь, начинал марши. Марши гремели в нашей как будто враз пустой, с остановившимся временем комнате.

недвижно стоял за окном мирный и солнечный день. Яркая клеклая

18

жара. Был июнь. Бабочка мелькала там кукольным платочком, и не шевелились, блестели потоками глянцевой листвы старые тополя, будто млели в блаженной улыбке. В окно пахло летом и травой. И не верилось, что началась война. Идет сюда. Катится по нашей земле. ИДЕТ СЮДА...

А вечером в улицах было непривычно оживленно, будто бы даже празднично.. Собирались и в нашем дворе, у щелястого, непамятно кем поставленного к забору дивана, раньше тут с утра и до темноты совами сидели старухи да пробавлялся никогда не бывавший трезвым однорукий инвалид дя-Вася по прозвищу Я с Чапаевым. Он действительно, когда напивался, наособицу, ступнисто шкандыбал по двору, кричал: «Я.. С Чапаевым служил!» — и грозил кому-то, как бы всем вместе и каждому в отдельности, обрубком-культяпкой. Его никто не боялся, никто ему не верил.

Сегодня дя-Вася был весел, махал здоровой рукой, топал и все повторял: «Победа будет за нами! А я боролся.. И буду бороться..» Сегодня его слушали, хотя говорил он, как всегда, несвязно, отрывочно, вразнобой: «За нами победа.. Я знаю. Немцам теперь.. Зарвались.. И Сталин знает.. А я боролся и буду бороться.. Теперь их попрут. Знаю.. Терчасти подойдут и.. Кранты им.. Шалишь, Гитлер.. Сталин знает..» И действительно, в толпе вроде никто не горевал. Скорее, многие были веселы, как-то по-новому возбуждены. Говорили: война через неделю-две кончится. Что, может, все к лучшему: обозначился враг и теперь ему дадут..

— Да-ду-ут! — подтверждал и Я с Чапаевым. — Полевые части.. Знаю.. Эта война скорая будет.. Война.. Хе.. Победа за нами...

Все мы много слышали о войне. Обсуждали ее. Ведь она шла уже давно. Годы. Шла она где-то там, в Польше, в Бельгии. Во Франции. Газеты печатали карты с черными стрелами. Германия в них была похожа на собачью голову. Голову овчарки. А мать, когда все мы втроем собирались за поздним обедом, накладывала в тарелку отцу макароны с котлетами или серую гречневую кашу, которую он всегда любил, спрашивала: «А что это, Петя, все говорят, война будет, война?» — «Да вряд ли.. — отзывался отец.

19

— Пакт подписан. Немцы связаны на западе. Исключено, пожалуй». — «А говорят». — «Мало ли что болтают». — «А вдруг все-таки война!» — раздумчиво не соглашалась мать, тревожно оглядывала отца и умолкала. А я ела вкусные масленые макароны и тоже думала о войне, как-то совсем без страха. Слово это слишком часто слышалось тогда, было и в песнях. И только так почему-то, с бойкой победной песней, воспринимал его мой полудетский ум. «Если завтра войн а, если враг нападе т, если темная сила нагрянет... — бухало и звенело, как в первомайском оркестре, отдавалось в душе четким ритмом: — Как один человек, весь советский народ за свободную Ро -дину вста-нет ! На земле , в н е-бесах и на м о-ре! — Трам-та-там..»