Тебе, Халдо, с благодарностью.

Ты прав.

Онди»

Представить себе Онди среди булькающих кастрюль Мичи по-прежнему был неспособен. Тем не менее, он чувствовал, что узнал нечто новое, ранее не известное - словно прежде имел он дело только с готовым блюдом, а теперь заглянул на кухню и увидел, из чего же и как оно приготовлено. Плотная завеса тумана, скрывавшая прошлое Онди, его становление, пройденный старым самадо путь, понемногу рассеивалась, и отдельные, обрывочные сведения уже начинали складываться в картину более или менее цельную - хотя до окончательной полноты еще было ей далеко.

Мичи пролистал несколько страниц с рецептами. Верный себе, Онди не ограничивался простым перечислением составляющих, предложением заменителей, описанием способов приготовления. Каждый его рецепт обязательно включал в себя небольшое отступление, помогавшее видеть в кулинарном искусстве упражнение в поиске равновесия и завершенности. Онди вдохновлял, заставлял задуматься, будил мысли и чувства - но если поначалу вдохновенный и увлеченный автор «Простой хорошей еды» не вязался с привычным для Мичи образом старика, то теперь непонятны были ему причины, по которым Онди позднее со всей очевидностью предпочел эту часть своей жизни оставить в прошлом - как книгу, которую прочитали и возвратили на полку. Мичи рассеянно перелистывал страницы - пока, наконец, не понял, что большинство представленных здесь блюд были ему хорошо знакомы. Он совершенно точно пробовал почти каждое - причем, как правило, в нескольких разновидностях. День за днем их готовили и подавали самадо в библиотечной трапезной.

Мичи держал в руках последнюю книгу из сундука Онди. Название не было обозначено на темно-красном кожаном переплете, но Мичи охотно поставил бы золотой на то, что заранее знает, что же скрывается под обложкой. Хотя выбор старика порой удивлял его, здесь сомнений не оставалось: это могли быть только «Берега одиночества».

Мичи открыл книгу и кивнул, довольный, подтверждению этой своей догадки. До сих пор он как-то не вполне отдавал себе отчет, что все содержимое сундука отныне принадлежит ему: гораздо важнее было запоздалое, но волнующее знакомство с Онди, каким Мичи его узнать не успел. Только теперь, понимая, насколько приятно было ему держать эту книгу - и как не хотелось ее выпускать из рук - он испытал, наконец, нечто похожее на радость обладания. Он вспомнил найденный в одной из шкатулок складной ножик, о полумере лезвий - мечту любого мальчишки - и улыбнулся, растерянно и смущенно. Хорошая вещь, полезная, на все случаи жизни. Онди, несомненно, понимал в этом толк. Его наследие - почти наполовину еще не разобранное - приходилось Мичи, только вступавшему в жизнь, как нельзя более кстати. Неопытный совершенно в делах житейских, Мичи, возможно, и обзавелся бы со временем всем необходимым, но получить сразу так много замечательных вещей - не говоря уж обо всех этих славных книгах - было ему, безусловно, весьма приятно. Что касается книг, Мичи давно уже порывался приступить к составлению собственной библиотеки - однако Онди неизменно его отговаривал. «Не трать денег - говорил он, - не торопись. Чтобы оказаться в твоей подборке, недостаточно книге быть просто хорошей книгой. Их, таких, хоть и меньше, чем нам бы, самати, хотелось - но все таки слишком много. Ведь на то и Библиотека: читай себе, наслаждайся - и совершенно бесплатно, прошу заметить! А вот себе уже книгу оставить имело бы смысл тогда - и тогда лишь только - когда что-то тебя с ней связывает, когда будто она и больше тебе, чем книга. Когда ваши с ней судьбы переплетаются. Когда она становится частью тебя, продолжением твоей жизни. Так не только с книгами - с любыми вещами. Можешь ты обойтись, без того или этого - радуйся. Свободе своей радуйся, ею превыше иного и дорожи. И вот если ты вовсе уж точно знаешь, к чему тебе эта книга, или иная вещь, если и жизни себе без этого не представишь - тогда и приобретай. А иначе - что вещи, что книги... есть у них, знаешь, одна наклонность: всякое место собою заполонять. Накапливаются поначалу по полкам, а вскоре и по углам; глядишь - уже и клочка свободного не найти, только и бродишь, как в лабиринте, на каждом шагу о приобретения свои спотыкаешься. Потом не знаешь, куда и деться: избавиться, вроде, жалко - а пользы самому никакой. Вроде и много всего вокруг - а как до дела доходит, самого нужного отчего-то всегда и нет. А нет его потому, что когда всего кругом чересчур уж много, непременно теряешься, видеть ясно перестаешь, не понимаешь совсем уже, что же и важно, по-настоящему. Человек - он, как ни посмотри, из этого состоит: из книг, из вещей, из людей, что с ним рядом, из дел и забот своих… Это нас - как бы выразиться?
– определяет. Да, вот точное слово. Окружение наше эту определенность и создает - а любая определенность суть ограниченность. И если уж дело твоих же границ касается - не разумно ли к выбору отнестись с той серьезностью, какая возможна только? Так что, Мичи... не торопись. Определенность тебя и сама настигнет - моргнуть не успеешь, как со всех сторон окружен будешь тем, да этим. Пока можешь - всякой определенности избегай, до последнего прямо держись. А когда уж поймешь однажды, что вот и все, не получится убежать - и тогда еще выбирай, на каких правах ей сдаваться будешь, и условия оговаривай. И среди всех условий главное - чему же сдаваться, собственно. Чему позволишь ты стать твоим - и чему, тем самым, станешь принадлежать. Где пролягут эти твои границы. Вот такую игру - продолжал Онди - жизнь как раз-таки уважает. Любит она, говорят, играть - да вот только соперника по душе находит себе нечасто. И если кто у нее на поводу идти не спешит, а как бы же сам ей свою игру предлагает - тот у нее на счету особом. И другие такому бывают правила, совершенно не как у всех. Понравятся они тебе, или нет - вопрос отдельный: наше счастье волнует ее не слишком, иной у нее интерес, особый. Ей, ты знаешь, неповторимости хочется: такого, чего бы раньше не бывало. А это, надо понимать, задача замысловатая: нас она уже столько, за эпохи минувшие, навидалась, что поди-ка теперь, удиви ее чем-нибудь. Ну да ладно, совсем тебя старик, похоже, запутал! Ты уж, главное - не спеши. Хочешь книгу себе купить? Ну тогда и представь себе: вот сидишь ты один на пустынном острове. Ни души - и одна только эта книга и есть с тобой. Да, и так до конца твоих дней - не на день, не на год. Одна-единственная. Ну, понятно, в таких обстоятельствах можно любую разок прочесть. И от скуки, конечно - еще разок, уж какая бы ни была. А вот дальше что? На растопку она у тебя пойдет - или будешь в ней новые смыслы открывать, обдумывать, перечитывать? Постигать, стремиться в тайну ее проникнуть - и почти уже будто бы понимать, а потом понимать, что вот только теперь понимаешь, а под самый конец поймешь, что едва ли прежде и понимал - будет вот так вот с ней? Если будет, тогда покупай, не мешкай. Владей, и считай: повезло тебе. Потому что книга такая - если хотя бы одна на великую меру найдется, так это много. Такая, что прямо в тебе самом откликалась бы, словно ради тебя одного в целом мире была написана. Чтобы с тобою она говорила - да так, что ты слушал бы, и не мог не слушать. Не то, что все остальные: прочитал, на полку поставил, да вскоре и как называлась, едва ли вспомнишь. И не только с одними книгами так должно быть: со всем. Со всем, чего только бывает в жизни. Говорил уже, Мичи, знаю - просто хочется старику, чтобы как-нибудь отложилось оно в тебе...»

Отложилось, конечно. Старику удалось найти верный способ донести свою мысль до Мичи. Проверка пустынным островом стала с тех пор его собственным личным правилом - и главнейшей причиной тому, что, при всей своей страсти к книгам, за годы знакомства с Онди Мичи так и не приступил еще даже к началу книжного собирательства, хоть и тешил себя мечтами о будущей собственной библиотеке - пусть даже и самой скромной. Сложнее всего тут было, конечно, найти первую книгу. Ту самую, за которой явилась бы и другая, а там - и последующие. Мичи понимал, что с ними-то будет, конечно, проще - но на чем же остановить ему первый выбор, что за книгу вернее всего заложить ему в основание? Да и как убедиться, что это она вот именно - та самая, подходящая совершенно, единственная среди множества? Мичи ждал - и ожидание его заполнено было огромным количеством замечательных, интересных, содержательных и просто хороших книг, ни одну из которых он пока не готов был принять, сделать своей, позволить ей стать чертой, что обозначит его границы. Онди наблюдал за его метаниями, выслушивал доводы «за» и «против», высказывал собственное суждение - и, судя по всему, оставался вполне доволен тем поиском и трудом, на который сподвиг подрастающего самати.

Теперь, получив в наследство библиотеку Онди, Мичи затруднялся даже понять сам принцип, по какому она составлена. Здесь было несколько великих книг, которые Онди, вероятно, и правда читал, перечитывал и черпал из них все новое вдохновение, все более тонкое понимание. Но были и книги, включенные в подборку явно не за особые их достоинства, но в силу причины сугубо личной, Мичи пока неведомой. Этому, исподволь, Онди-то и старался его учить: личным отношениям с книгами, предметами, событиями. Учил выделять значимое - и хранить бережно; учил отсеивать лишнее, чужеродное. Мичи не решил еще, как поступить с доставшимися ему книгами: оставить себе насовсем, позволив им стать началом его собственной определенности? Сохранить на память о старике всю подборку, как она была им составлена - или же выбрать себе лишь те, что найдут в нем самом живой отклик, как сделалось с «Вараготи»? Определенно, Мичи не спешил торопиться с подобным решением - хотя и понимал уже, что однажды его принимать придется. Он вздохнул и открыл последнюю страницу «Берегов одиночества». Говоря откровенно, Мичи не раз уже сам и склонялся к мысли, что именно творение Халдо могло стать ему первой книгой: той самой. Все откладывал, ждал чего-то... ну и вот она, здесь. Его. Значит, судьба? Так тому и быть, получается. Взглянул, скорее по привычке, кто там был переписчиком, переплетчиком - хотя, теперь, так ли уж это важно? Не поверил своим глазам, усмехнулся, понимая, что испытывает это чувство в который вот уже раз. Сплошные сюрпризы, Онди? Первоиздание «Берегов», собственной же рукою Халдо написанное? Онди, ты хоть знал, сколько оно теперь стоит?

Насколько было известно, сам Халдо переписал свою книгу четырежды. Прослеживалась судьба лишь одной из этих копий: последний раз она была выставлена на торги уже после ухода мастера, незадолго до рождения Мичи, и тогда продалась за четыре полные меры золотом - точно по числу страниц книги. Событие это стало одной из тех легенд, что ходили меж книжниками, обрастая все новыми подробностями. Говорят, торги получились весьма короткими: поначалу объявлена была цена в меру золота, многим уже показавшаяся неслыханной. Понемногу, однако, ценители и знатоки прибавляли по золотому, пока некий неведомый покупатель, так и оставшийся неизвестным, не предложил этой ставки: немыслимой, баснословной. По залу пронесся вздох всеобщего потрясения - и через панту книга, поскольку никто даже и не пытался перебить цену настолько невероятную, перешла уже к новому владельцу; впоследствии даже самым дотошным и любопытным самати не удалось выяснить ровным счетом ничего ни о личности его, ни о дальнейшей судьбе драгоценной книги.

Мичи задумался. Мог ли быть Онди этим таинственным покупателем? Не похоже - хотя Мичи и начинал уже привыкать, что его представления о старике - кем, и каким он был - раз за разом переворачиваются, подобно песочным часам. Что, помимо упомянутой в книге беседы, связывало его с Халдо? Как и когда попала к нему эта книга? Жизнь Онди по-прежнему оставалась загадкой, все более интересной - и Мичи не был уверен, что ему удастся узнать все о своем учителе хоть когда-нибудь. Знать же хотелось отчаянно; чем дальше, тем распалялся его интерес сильнее. Впрочем, секрет того, как столь дорогая вещь оказалась в видавшем виды сундуке у самадо, открылся легко и довольно быстро, стоило лишь заглянуть под обложку книги. Под изящно выписанным заглавием беглым почерком Халдо было выведено:

«Онди,

Устремленному ввысь,

Познавшему глубину.

Да распахнется перед тобой

И вся широта жизни.

Халдо».

Мичи закрыл книгу и осторожно погладил кончиками пальцев мягкую кожу переплета. Настоящее сокровище. Мысль о четверти великой меры золотом, будто легкое облачко, растворилась без следа, едва мелькнув на горизонте его сознания. В стопке, что высилась перед ним, было четырнадцать книг: без двух мера. Странное это было число, неполное, незаконченное. Очевидно, чего-то здесь не хватало - если предположить, что имеешь дело с завершенной подборкой, а не попросту кучей книг. Ничего случайного в сундуке старика пока что не обнаружилось - стало быть, и книги подобраны им в согласии с неким замыслом. Подумав, Мичи потянулся за книгой, какую читал, провожая Онди в последнее путешествие - той самой выборкой, «Завершенность». Трудно, пожалуй, было себе и представить книгу, что соответствовала, подходила бы этой подборке точнее. Внимательно осмотрев томик, Мичи не обнаружил отметок его принадлежности - общественной или частной. «Даже если я ошибаюсь, и книга не из подборки - кто поймет старика, действительно, с его замыслом?
– она все-таки явно подходит сюда по духу, и теперь это точно важнее прочего - думал Мичи - так что, будем считать, не хватает всего одной. Ну и где же тогда последняя?» Верна ли догадка, существует ли эта книга, что собой представляет и где находится, оставалось решительно непонятным. Было неясно, с какой вообще стороны приступать к поискам. Мичи сидел, прислонившись спиной к сундуку, облокотившись на приподнятые колени и уткнувшись лбом в «Завершенность», которую все никак не мог выпустить из рук. Вдруг он кое-что вспомнил. Еще тогда, читая ее вслух, он заметил между страниц какую-то старую, вчетверо сложенную бумагу - очевидно, служившую Онди закладкой. Не придав ей особого значения, Мичи попросту перекладывал ее туда-сюда, чтобы не мешалась. Ну, а вдруг там что-нибудь важное? Закладка так и осталась в книге. Мичи развернул плотную, пожелтевшую бумагу. Три стороны листа были прямыми и ровными, один край - рваным: выдранная страница какой-то книги. Тонким пером на листе была бережно вычерчена карта незнакомой Мичи земли. Шесть островов. Побольше, помельче, и четыре - совсем крохотных: видимо, просто камни, торчащие над водой. Карта была подробной, и - судя по тщательно выписанным деталям - стремилась к точности безупречной.