И первым реальным выводом, который Черданцев сделал из неожиданного поворота событий, был тот, что Лариса не придет к нему с просьбой о прощении. Она, конечно, торжествует. Он в прах разбил ее доводы в споре у него дома, она не подыскала возражений, только оскорбления, но брань не аргумент — и она и он понимали, что тогда был его верх. Ей оставалось, подумав, раскаяться в своей запальчивости и извиниться. Ни о чем подобном теперь не приходилось и мечтать. Лариса ждет, что явится он. И она, конечно, поставит свои условия примирения — достаточно тяжелые условия, если вообще они исполнимы.

«Умолять не буду, — размышлял Черданцев. — никаких условий не приму. Но надо же нам объясниться, нельзя же так… Ведь любит она меня, это-то я хорошо знаю. Столько было объяснений, столько нежных минут!»

Но если Лариса и любила его, то не той любовью, какая ему воображалась. Она словно забыла прежние объяснения, пережитых нежных минут как не бывало. Она не захотела встретиться для объяснения. Он подстерег ее в коридоре, она быстро прошла мимо. — Лариса, прошу тебя, — сказал он, нагоняя ее и стараясь говорить спокойнее. — Я скоро уезжаю, мы должны перед отъездом поговорить.

— Нам не о чем говорить, — ответила она. — Слова ничего не изменят.

— Но чего же тебе надо? Скажи хоть это: чего ты хочешь?

— Чего я хочу? — переспросила она с горечью. — Ты не догадываешься, чего я хочу? Я хочу невозможного: чтоб ты стал благороден. Теперь тебе ясно, чего я хочу?

Она взялась за ручку, двери в свою лабораторию. Черданцев прислонился к двери, не давая дороги.

— Такова твоя любовь, — сказал он. — К последней бродячей собаке ты относишься лучше, чем к любимому.

— Такова моя любовь, — ответила она. — От любимого мне надо больше, чем от бродячей собаки.

— Лариса, так же нельзя жить!..

— Как-нибудь проживу. Пусти, Борис Семеныч услышит наш разговор и выйдет. Вряд ли тебе доставит удовольствие видеться с ним сейчас.

— Понимаешь ли ты, что это значит? У нас не останется дороги друг к другу, Лариса! Даже тропки не останется, все полетит к черту, пойми!

— Этого ты не понимаешь, а не я. К такому, каким ты оказался, я ни дорог, ни тропок искать не буду. Пусти меня, прошу тебя по-хорошему!

Он возвратился к себе. Шли приготовления к отъезду на завод, надо было хлопотать о приборах, механизмах, реактивах. Черданцев, забыв о предстоящей поездке, метался в своей тесной комнатушке. Все можно пережить, даже непредвиденную обидную неудачу с диссертацией, только не разрыв с Ларисой. Это была уже не неудача, а катастрофа. «Ладно, ладно! — прикрикнул он на себя, садясь у стола. — Недавно ты еще не открывал в себе особенно пылкой любви, когда же она появилась? Ромео был хорош в средневековых городках, в век ракет и атома он смешон. На шарике что-то около полутора миллиардов женщин, неужели тебе мало выбора?» Он снова вскочил и заметался. Не было никаких полутора миллиардов женщин, не было никакого выбора. Была всего одна женщина, одна единственная — та самая, которую он вдруг потерял и к которой не мог найти новой дороги.

Немного успокоившись, Черданцев написал Ларисе письмо — обвинял и оправдывался, ругался и призывал. Лариса не ответила. Тот, каким был, для нее он не существовал, она это высказала достаточно ясно, а другим он стать не мог, да и не хотел становиться другим. Он еще надеялся, что Лариса смягчится, упрямо не верил, что разрыв неизбежен, но ссора с непреодолимой, не зависящей от него силой углублялась, превращаясь в прямой распад отношений.

Тогда, в последние дни перед отъездом, у Черданцева появился странный план — превратить Щетинина из своего судьи в защитника. Сам бы Терентьев не полез в драку из-за того, что кто-то применил его идеи в своих работах. Корень зла несомненно в Щетинине. Если вырвать этот корень, все сразу переменится: прекратится возмутительная шебарша вокруг диссертации, Лариса тоже склонится к примирению. «Чего он хочет от меня? — твердил себе Черданцев. — Расспросить поподробней, чего он от меня добивается? Прямо и честно доругаться, как мужчина с мужчиной!..»

— Очень прошу вас уделить мне полчаса, — сказал он Щетинину. Разговор происходил утром, Черданцев прохаживался в вестибюле, дожидаясь Щетинина. — Я знаю, вы меня недолюбливаете, но берусь судить, правильно или нет. Я хочу разобраться в том, что случилось.

— Разобраться вам надо, — согласился Щетинин. — Путаницы в вашей голове препорядочно. Но, боюсь, сегодня у меня не найдется ни минутки свободной.

— Может быть, после работы? Я согласен ждать хоть до утра, когда вы освободитесь…

— Хорошо, поговорим сегодня, — решил Щетинин. — Во второй половине дня я к вам приду.

Он явился к Черданцеву сразу после обеда. Усевшись на единственный в комнате стул, Щетинин с любопытством огляделся. Он в первый раз был здесь, и ему поправилась обстановка. Это был настоящий маленький заводик, точная калия гидрометаллургического цеха со сложным, разветвляющимся технологическим процессом. «Производство он все же знает», — подумал Щетинин о Черданцеве.

Черданцев сидел на крышке деревянного чана с такой непринужденностью, словно на стуле. Щетинин отмстил и это: с того места, где находился Черданцев, были видны все аппараты и приборы лаборатории. Наоборот, у стола можно было сидеть, лишь повернувшись спиной к комнате.