Он вечно торчит у него в каптёрке. Выдаёт лопаты, перебирает бельё, что-то мастерит, прибивает, точит.

По внешнему виду никак не скажешь, что Туню восемнадцать лет. Судя по небритости на лице, устало опущенным плечам можно дать все тридцать.

Призвали его с какого-то глухого хутора Западной Украины.

У себя на хуторе Вася занимался суровым и неблагодарным крестьянским трудом.

Изредка наезжающего участкового угощал самогоном. Давал с собой сала, колбасы.

Между делом сдавал участковому, тех, кто браконьерит, гонит самогон, ругает советскую власть.

Участковый закрывал глаза на Васькины долги перед Родиной. Говорил:

– Давай Васыль, посматривай тут. На тебя одна надежда.

Месяц назад через Васькин хутор проезжал новый военком. Васька, при поддержке участкового возомнивший себя властью, наорал на него.

Военком сгрёб его за шиворот и отправил в армию.

Многим кажется, что здесь Тунь занимается тем же, что и на гражданке. Стучит.

Но прапорщик Зингер в Васе души не чаял. Называл уважительно - Васылём.

В советской армии говорили: хохол без лычки – всё равно что справка без печати.

Этим слоганом подчёркивалось стремление парней с Украины любой ценой стать маленьким начальником.

Тунь не был исключением и тоже мечтал стать сержантом. Или на худой конец — ефрейтором. Старшина роты обещал содействие.

Васыль кормил Зингера салом из посылки и плакался ему скупыми слезами - «дайте мне лычки, товарищ прапорщик и я буду служить вам, как собака».

* * *

Мишку Полуянова вызвал капитан Кравченко. Должность у капитана была самая нужная в армии - замполит. Душа человек. Кличка - залупа.

Через неплотно закрытую дверь слышались крики. Казалось, что кричит крупный самец орангутанга.

После того как Мишка выкатился из кабинета Саржевский спросил его.

– Миш, а Миш, а чего он на тебя?

– Да!
– Отмахнулся тот. На своих проводинах на винт намотал, а здесь вылезло.

– Чего?

– Закапало говорю... Трипак!

– А-а,– сказал Саржевский и брезгливо отодвинулся. Его воспитывала мама учительница. Отец ушёл, когда он был ещё маленький.

Саржевский был щуплый, картавый, в больших очках. Солдаты его презирали. Женщины игнорировали.

Каждый день он писал письма маме. Однажды забыл недописанный тетрадный листок на тумбочке.

Письмо тут же прочли. Саржевский писал о страшной дедовщине, царящей в части. Что его каждую ночь заставляют стирать бельё старослужащим, чистить им сапоги и подшивать воротнички. Что он не высыпается и от отчаяния готов наложить на себя руки.

Его не били. Штеплер сказал с сожалением:

– Грёбаный саксаул. Дать бы тебе по роже. Руки марать неохота. Только обоссать...

После занятий мы сидели в курилке. Каныгин ушёл по неотложным делам. Меня назначил старшим. Сказал:

– Перекурите пятнадцать минут и в класс, сегодня занимаетесь самоподготовкой.

После перекура, я дал команду:

– В класс!

Рядовой Леонов повернулся ко мне и зло сказал:

– А ты чего здесь круглишь? Раскомандовался, шестёрка офицерская!

К голове прилила волна заволакивающего разум бешенства. Я ударил наотмашь. Нас растащили в разные стороны.

Мы тут же пошли за учебный корпус выяснять отношения. Следом за нами следовала группа секундантов. Я шёл и грустно размышлял, что в честной схватке Леонова мне не одолеть. Он был рукастый словно обезьяна. Мы долго кружили с ним на поляне, нанося друг другу удары в корпус.

Леонов умел драться. Он вполне профессионально уворачивался от ударов.

Топая сапожищами, как конь подошёл Штеплер. Молча дал Леонову пинка. Тот, что-то тявкнул в ответ. Штеплер пнул его второй раз. Сказал мне.

– Пошли брат. Не обращай внимания на этого ушлёпка.

Леонов был мстительным и жестоким пацаном. Обиду запоминал надолго. Через два дня меня вызвал капитан Диянов. Спросил:

– Знаешь, зачем вызвал?

Я кивнул:

– Знаю.

– А кто телегу написал?

Я снова кивнул.

– Вы это говно не трогайте. Я его в Уч-Арал отправлю. Мне стукачи во взводе не нужны.

В Уч-Арале была самая лютая дедовщина. Молодые там вешались.

Через неделю Леонова и ещё одного солдата из первого взвода, косящего под больного энурезом[1], отправили в части.