острые углы их характеров, не оставляя не то что возможности, но даже желания гнуть

свою и доселе гнутую-кривую линию. Тем не менее, я всегда искренне восторгался

людьми, в которых жила идея… Равно как и музыкой, и другими видами искусства –

честными, имеющими свой вектор и свою цель. Меня прямо-таки завораживали хиппи,

приковывающие себя цепями к Пентагону в знак протеста против войны во Вьетнаме (вы

только вслушайтесь: «протеста против…» - да эти два слова сами за себя уже все говорят),

или французские студенты в 1968 году. К сожалению, о большинстве таких примеров я

узнал из печатных изданий, хроник или же по телевидению, самому воочию наблюдать

подобное не приходилось. Однако, сам я в глубине души всегда надеялся когда-нибудь

если и не стоять на баррикадах, то хотя бы поднять воротник, грозно сдвинув брови,

развернуться и, прихрамывая как сами знаете кто, уйти откуда-то куда-то навсегда.

Шанс совершить такое действие и выпал мне тем злополучным вечером, когда в

разгаре очередной жаркой ссоры папаша, глядя на меня испепеляющим взглядом, вдруг

изрек: «Завтра чтобы духу твоего здесь не было! Аякс, в ночь я тебя, конечно же, не

выгоню, но завтра иди куда хочешь». Окинув взглядом комнату, население и уют которой

составляли стеллаж с компакт-дисками, кактусы в горшках и ненавидящий меня отец, я

получил на свою голову озарение, достойное бульварных романов: больше тут делать

нечего. По крайней мере, мне. Как пелось в рекламе из моего детства: «Такая маза в жизни

бывает только раз».

Я сложил в бумажник кучку кредиток разного баланса на счету и пачку купюр,

откладываемых на личное авто и наше с Мариной совместное жилье в перспективе, после

чего приступил к собиранию чемодана. Батюшка, глядя на это, хмыкнул, поставил в

проигрыватель диск Стинга и с выражением крайнего пренебрежения удалился на кухню.

Провозившись добрые полчаса со сломанной молнией у чемодана, я получил на свою

голову второе озарение, достойное на этот раз не дешевой беллетристики, а комедийного

фильма. Половина моей одежды (лучшая половина, заметим) во время нашей с отцом

перепалки крутилась и вертелась в барабане стиральной машины, и сейчас была в не

совсем пригодном к складыванию сухом состоянии. Вот тогда я уже начал злиться.

Покидав мокрые вещи вперемешку с нормальными, не забыв про заветные пластинки,

страницы из книг, переписанные от руки на долгую память, три блокнота (один – в

нагрудный карман, вместе с авторучкой), средства личной гигиены и две пары очков

(одни солнцезащитные, другие с диоптриями), я застегнул вредную молнию, резким

движениям поднял воротник плаща, окинул хладнокровным взглядом постылые покои и

отправился вон из этого дома.

На улице я едва успел выкурить сигарету, как меня тут же подобрало такси, что могло

только обрадовать, ибо я не надеялся на такую быструю работу в ночное время. Я уже

собрался было написать в блокноте адрес Марины, как что-то (в дальнейшем я называл

это Провидением) остановило мою руку. Кумир подростков, предлагающий выиграть

пейджер, продолжал заливать с голубых экранов где-то на задворках моего сознания:

«Такая маза в жизни бывает только раз». Я вспомнил, как, еще будучи школьником,

увлекался Второй мировой, и мой ныне покойный дедушка прислал мне карту места, где

он прожил всю жизнь, где шла война с Японией и где состоялось Хасанское сражение…

На обороте карты был нарисован земной шар, испещренный сеточкой меридианов и

параллелей, а вокруг него летел авиалайнер. Под этим нехитрым рисунком было

напечатано «Приглашаем посетить наш край!». На этом месте ход моих мыслей

остановился, как начало белой пленки на аудиокассете – верный сигнал того, что скоро

магнитофон сам остановит музыку, эта сторона записи кончилась. Эта сторона кончилась.

Я выронил ручку, пошарил по резиновому автомобильному коврику, поднял её и смог

написать только одно слово «Аэропорт», после чего отдал блокнот таксисту, который уже

начал нетерпеливо насвистывать. Он назвал сумму, я кивнул, и мы тронулись.