– В Рим, к папе, - бодро отозвался Кнульп.
– Далеко мне еще идти?

– Сегодня не дойдете. А ежели будете останавливаться и отрывать людей от работы, вам и за год не добраться.

– Вы так думаете? Впрочем, я, слава богу, не спешу. Ох, до чего же вы прилежный человек, господин Андрес Шайбле.

Каменотес поставил ладонь козырьком и еще раз внимательно оглядел путника.

– Стало быть, вы меня знаете, - проговорил он степенно и осторожно. Сдается мне, что и я вас знаю. Только вот имя никак не припомню.

– Спроси хозяина "Краба", где мы с тобой посиживали anno 1 девяносто; только его небось уж на свете нет.

1 В году (лат.).

– Давно уж нет. Теперь мне что-то брезжит, старый приятель. Ты Кнульп. Посиди немного, в ногах правды нет.

Кнульп присел на камень, он слишком быстро поднимался и сейчас трудно дышал; он теперь только заметил, как уютно и красиво расположился городок в долине: сияющая голубая река, скопление темно-красных крыш и между ними маленькие зеленые островки.

– Славно у тебя здесь наверху, - сказал он, борясь с одышкой.

– Да ничего, грех жаловаться! А у тебя как дела? Небось раньше-то в горку поднимался полегче? Ты пыхтишь, как паровоз, Кнульп. Что, снова потянуло поглядеть на родные места?

– Верно, Шайбле, в последний разочек.

– Почему так?

– Да легкие совсем никуда... Не знаешь ничего против этой хвори?

– Сидел бы ты дома, мой милый, работал бы день за днем, завел жену, ребятишек и каждый вечер ложился бы в свою кровать, - глядишь, все было бы по-другому. Ну, что я об этом думаю, то я тебе еще когда высказал. Теперь уж ничего не поправишь. А что, совсем худо стало?

– Да не знаю. Нет, вру, знаю отлично: дела мои идут под горку, и с каждым днем все шибче. Потому, может, и лучше, что я один, никому не в тягость.

– Да с какой стороны поглядеть; впрочем, это дело твое. Но мне тебя жаль.

– Не стоит жалеть. Всем придет черед помирать, даже и каменотесам. Послушай, старина, мы сидим сейчас с тобой один на один, и незачем так уж задаваться. Ты ведь когда-то тоже мечтал о другом, разве ты не хотел работать на железной дороге?

– Ах, да это когда было!

– А дети твои здоровы?

– А как же. Якоб уже сам зарабатывает.

– Вот как? Ну и бежит время! Ладно, думаю, что мне пора дальше.

– Не спеши! Ведь так давно не видались. Скажи мне, Кнульп, могу я тебе хоть чем-нибудь помочь? Много-то я при себе не имею, а полмарки есть.

– Они тебе самому пригодятся, дружище! Благодарю, мне не надо.

Он хотел было еще что-то добавить, но словно обруч стиснул ему сердце, и он замолк; каменотес дал ему отхлебнуть из своей фляги. Некоторое время оба молчали и глядели вниз на город; пруд возле мельницы ослепительно сверкал на солнце, по мосту медленно ехала груженая телега, а из-под плотины не спеша выплывал выводок белых гусенят.

– Теперь уж я точно отдохнул, пора двигаться дальше, - снова начал Кнульп.

Каменотес, погруженный в свои мысли, только покачал головой.

– Послушай, - сказал он, с трудом подбирая слова, - ты ведь мог не только не дойти до такой бедности, а просто-таки многого достичь. Чертовски за тебя обидно. Знаешь, Кнульп, я, конечно, не штундист, но я верю тому, что написано в Библии. Вспомни и ты об этом: когда надо будет держать ответ, нелегко тебе придется! Дарований у тебя было больше, чем у любого другого, и ничего из тебя не вышло. Ты не должен на меня сердиться, что я так говорю.

Кнульп усмехнулся, искорка прежнего озорства промелькнула в его глазах. Он дружески похлопал каменотеса по плечу и встал.

– Поживем - увидим, Шайбле. Может, господь бог вовсе не станет меня допрашивать: почему ты, такой-сякой, не стал судьей? Может, он только скажет: "Ты снова здесь, Кнульп, дитя неразумное?" - и даст мне работенку полегче - присматривать за ребятишками или еще что.

Андрес Шайбле только пожал плечами под своей синей в белую клетку рубашкой.

– С тобой невозможно говорить серьезно. Ты воображаешь, что стоит явиться Кнульпу, и сам господь станет шуточки шутить.

– Вовсе нет. Но ведь может и так случиться, не правда ли?

– Не говори этого!

На прощанье они пожали друг другу руки, и каменотес все же ухитрился всучить ему монетку, которую незаметно выгреб из кармана. Кнульп взял ее, не сопротивляясь, чтобы не портить ему радость.

Он кинул прощальный взгляд на родную долину, еще разок кивнул Андресу Шайбле, сильно закашлялся и быстрым шагом зашагал прочь, вскоре исчезнув за верхним выступом леса.

Через две недели, после того как туман и холода еще раз сменились солнечными днями с поздними колокольчиками и переспелой ежевикой, внезапно наступила зима. Ударил сильный мороз, на третий день, когда в воздухе чуть потеплело, начали падать частые тяжелые хлопья снега.