Шрифт:
– Уверены, - ответил Силантьев.
– Мы против ненужного кровопролития. Еще день, еще два, и вы сложите оружие.
Генерал развел руками:
– Но на войне иногда погибают одни, чтобы победили другие. Мы солдаты… - Он встал, отбросив ногой стул.
Сердце у Силантьева забилось.
«Примет предложение, - подумал он, - похоже, что примет».
В это мгновение в комнату вбежал, вернее, ворвался молодой, некстати нарядный офицер. В руках у него была какая-то бумага. Он был радостно взволнован и, не соблюдая никаких норм военной субординации, шагнул прямо к маленькому генералу, что-то прошептал ему на ухо и сунул в его дрогнувшие руки листок.
Генерал прочел, и лицо его слегка порозовело. Не говоря ни слова, он передал листок - очевидно, радиограмму - другому генералу, тот прочел и протянул полковнику. Словно не веря глазам, оба прочитали листок по нескольку раз и, перечитав, обменялись с командующим короткими, но красноречивыми взглядами.
Силантьев не понял, что случилось, но в груди у него тревожно заныло: уж не сумели ли враги где-то прорваться?..
Генерал помолчал, пожевал тонкими губами и взглянул на Силантьева глазами, в которых не было и намека на те колебания, которые, как показалось Силантьеву, прятались в глубине его небольших, бесцветных глаз во время их разговора.
– Так вот, господин парламентер, - сказал он жестко, хмуря брови, - передайте тем, кто вас послал, что мы будем драться до последнего снаряда, до последнего патрона, до последнего человека… Вам ясно?..
– Ясно, - сказал Силантьев.
Генерал повернулся к капитану:
– Доставьте его назад!
На этот раз проклятый капитан затянул узел так, что череп у Силантьева чуть не треснул. Он подавил стон и сам перешагнул через порог. Дверь не успела закрыться, как за спиной у него в комнате шумно и возбужденно заговорили.
Машина шла с большой скоростью. Капитан сидел рядом, но уже больше не говорил с водителем, а только сердито посапывал. Силантьев старался припомнить, какое выражение лица было у генерала в ту минуту, когда его прервал вбежавший офицер. Нет, что ни говори, а они уже готовы были сдаться… Что же случилось? Что было в той радиограмме, которую они получили? Что их так приободрило или припугнуло?
Настроение у Силантьева безнадежно испортилось. Так бы хотелось после всего пережитого прийти и доложить Чураеву, что они сдались. Так нет же - все зря. Напрасные тревоги, напрасные унижения…
Наконец машина резко затормозила, Силантьева бросило вперед.
– Снимай повязку, - сказал над ухом капитан.
Силантьев сорвал и бросил полотенце на снег. Кровь хлынула в голову, и он пошатнулся от внезапной слабости.
Силантьев огляделся. Знакомое место. Изгиб холма, откуда он начал свой путь вместе с капитаном. А там вдалеке, напротив, ветер полощет белый флаг над холмом. Ну и заждался же его, наверное, Чураев.
– Иди, - сказал капитан и небрежно махнул рукой.
– Пистолет отдай, - сказал Силантьев.
– Он будет мне на память, - усмехнулся капитан.
– Иди, иди и не поворачивайся.
Силантьев вновь перепрыгнул через окоп, в котором сидели солдаты, сделал несколько шагов вниз по склону и вдруг в ярости обернулся.
– Ну, погоди!
– крикнул он капитану.
Однако капитан уже успел скрыться за выступом холма, иначе неизвестно, чем бы кончился для Силантьева этот заключительный разговор.
И вот он опять идет размеренным шагом, ощущая спиной, плечами, затылком, как в него целятся враги. Теперь-то уж ничто не мешает им убить его. Но он шел и шел. И может быть, это внешнее спокойствие спасло его. Гораздо легче и завлекательней стрелять в бегущего - сразу возникает охотничий азарт: а сумею ли я поймать его на мушку!.. Силантьев двигался, пожалуй, чересчур медленно, слегка переваливаясь с ноги на ногу.
Только в самом конце пути, когда оставалось всего каких-нибудь десять шагов, он вдруг сделал прыжок и буквально ввалился в окоп к Чураеву…
Ветер продолжал трепать на вершине холма забытый белый флаг, а по всему участку уже начинала нехотя расползаться перестрелка.
Что же произошло в румынском штабе? Об этом стало известно лишь через несколько дней.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Пропади ты пропадом, эта балка! Сколько тяжелых часов пережил возле нее Береговой.
Так бывает только во сне: тебе кажется, что ты уже выбрался из какого-то заколдованного лабиринта, ты с облегчением переводишь дух. Глядь - оказывается, ты на том же самом месте, откуда двинулся в путь, и никакого выхода нет.
Неужели же эта новая неудача отбросит его назад к тем страшным месяцам начала войны, о которых и вспомнить нельзя без глухой душевной боли.
Береговой не мыслил себя без армии: тогда именно он отступал. Был однажды случай, когда рука его сама потянулась к револьверу. Это случилось в отчаянные дни окружения под Харьковом, когда, казалось, уже не было другого выхода, кроме плена или смерти. Почти все командиры его штаба были убиты. Полки превратились в роты неполного состава. Четверо суток Береговой сдерживал противника, но помощь не подходила. Кончались боеприпасы и продовольствие. Измученный до предела непрерывным напряжением и бессонными ночами, он в какую-то злую минуту совсем упал духом и потерял над собой контроль. Умереть, умереть и не видеть этого ужаса! Он очнулся от ощущения боли в виске - с такой силой вдавил он в него дуло пистолета. «Что ты делаешь?.. Что ты делаешь?..
– закричал в нем какой-то внутренний голос.
– Ты же предаешь своих людей!.. Трус!»