Передовая была уже совсем близко - в расстоянии одного перехода.

В эту ночь дальнобойная артиллерия грохотала без умолку. Временами казалось, что на деревню налетел свирепый шквал. И когда рвался ответный снаряд, изба вздрагивала, как от подземного толчка, и пламя свечи начинало трепетать и чадить.

И все-таки солдаты быстро заснули, прижавшись друг к другу, положив рядом автоматы и подсунув под головы вещевые мешки. Только один дневальный сел перед печкой на лавку и стал подбрасывать в топку полешко за полешком.

Марьям не спалось. Она примостилась на другом конце той же лавочки, глядела на бушующий в печке огонь и думала о том, как ей быть дальше. Как исполнить то заветное, давно замысленное - найти Федю и остаться с ним? А мать? Что будет с ней? Как трудно все решать самой. А надо!.. Огонь в печи стал замирать. Запас дров кончался. Дневальный лениво поднялся с места и вышел во двор. За окном стояла глухая, холодная ночь без единой звезды. В избе было почти совсем темно.

Марьям вдруг стало нестерпимо грустно и даже, пожалуй, страшно. Нет, все-таки лучше вернуться.

Вдруг в сенях раздались шаги. Вслед за этим кто-то с силой дернул дверь.

–  Кто там?
– тихо спросил дневальный.

–  Хозяин, - ответили из-за двери.
– Отворите.

–  Какой там хозяин?

–  Обыкновенно какой, здешний, - сказал тот же голос.
– Открывайте. Смерз совсем.

–  Проходи, у нас и так битком набито, - ответил дневальный и подмигнул Марьям. Он, видимо, решил, что кто-то пустился на хитрость, чтобы забраться в теплую избу.

Человек за дверями потоптался немного, и через секунду стук раздался с новой силой.

–  Да говорят тебе, хозяин я…

Марьям испугалась, что он разбудит всех, и тихонько сказала:

–  Отворите.

Дневальный покачал головой и отодвинул засов.

На самом пороге, закрывая собой чуть не весь пролет двери, стоял большой, широкоплечий человек. От него несло холодом.

–  Ишь ты! Не пускает!
– зло сказал он.
– Это моя изба. Я домой пришел…

Он решительно переступил через порог, закрыл за собой дверь, огляделся и спросил осторожно:

–  А вы кто такие будете? На постоянно здесь или как?

В темноте Марьям не видела его, но по тому, как человек быстро и привычно стукнул засовом, как нащупал возле двери гвоздь и повесил на него одежу, поняла, что он долго прожил в этом доме. И ей захотелось как-то успокоить его.

–  Что вы! Мы здесь только переночуем, - ответила она, - а утром - дальше!.. Кто куда…

Он помолчал немного, потом снова спросил:

–  Из моих здесь никого не видели?

–  Нет, изба была пустая…

–  А там кто - на лежанке?

–  Да тоже наши бойцы, - сказал дневальный.
– Кому же еще?

Человек, назвавший себя хозяином, кивнул головой и присел около печи, потирая озябшие руки. Несколько минут он молча глядел на огонь, потом поднялся, пошарил за печью и вытащил оттуда кочергу. Он пошуровал в топке, подбросил дров и снова уселся рядом с Марьям. Она искоса поглядывала на него. Кто он? Откуда пришел? Одет в солдатское. Но теперь столько людей ходят в солдатском. Наверное, демобилизованный, наверное, ранен был сильно, вот его и отпустили, как Коломийцева.

Должно быть, о том же думал и дневальный.

–  Колхозник?
– спросил он, свертывая козью ножку.

–  Колхозник.

–  А звать как?

–  Дикий Петр Петрович…

–  Раненый, что ли?

Тот слегка пожал плечами.

–  И это бывало…

Ему не сиделось на месте. Свеча уже погасла, и только пламя печи слабо освещало комнату. Он прошелся взад и вперед, поднял опрокинутую табуретку, поставил ее возле окна, там, вероятно, было ее постоянное место, взял в руки графин и ногтем очистил залепивший его воск, подошел к комоду и один за другим выдвинул ящики. При этом котелки, стоявшие на комоде, загромыхали.

–  А это вы, товарищи, неладно сделали. Зачем комод портить. Он лаком крыт, поцарапается.

Марьям поспешно составила котелки на пол.

Дойдя до того угла, где спали бойцы, он остановился. Постоял, к чему-то приглядываясь, и потрогал край домотканого покрывала, которым было прикрыто сено.

–  Так… Стало быть, Марийка воротилась, - тихо сказал он.

–  Кто?
– переспросила Марьям.

–  Это рядно я дочке дал, когда замуж выходила. Она верст за сорок отсюда жила…

Он махнул рукой и опять подсел к печке.