Чонгарский мост… Сивашский мост… Армянский базар… Караджанайский мыс… Юшунь… Для деда все эти названия полны затаенного смысла. И когда я смотрю на старую фотографию, на которой он изображен молодым, лет двадцати, в изодранной шинели, опирающимся обеими руками на эфес кавалерийской шашки, я как-то не могу поверить в то, что этот крепыш, веселый парень и есть мой дед. А когда он начинает предаваться воспоминаниям, я невольно перевожу взгляд на фотографию, и тогда мне кажется, что и сам переношусь в ту, давнюю эпоху, - и как бы оживает молодой боец, уверенным движением поправляет саблю и весело кричит:

–  А ну, Алешка!.. Вперед!.. Штурмуй Перекоп!..

Моему деду уже под восемьдесят. Но он сохранил память, зрение его остро, и ходит он без палочки… И я не знаю - седой ли он, потому что каждый месяц он бреет голову в парикмахерской, и розовая кожа на его голове кажется такой отполированной, что отражаются солнечные блики.

И хотя я уже имею взрослых детей, для деда я все еще Алешка, малый.

Он участник двух войн - гражданской и Отечественной и ему есть о чем вспомнить и о чем рассказать.

Вот я и записал несколько рассказов моего деда Никифора Антоновича Круглова, политрука 15-й стрелковой дивизии, преодолевшей Сиваш в ноябрьские дни давнего двадцатого года.

Подумать только, сколько лет прошло! Праздновали мы третью годовщину октября… Да, третью… В двадцатом… И застал нас этот день у Перекопа… Врангель засел в Крыму и думал, что мы его оттуда не выкурим. А за зиму он наберется сил, да как начнет наступать, так до Москвы и докатит…

Перекоп врангелевцы укрепили сильно. Над нашими позициями летали их «фарманы», разбрасывали листовки. А там писалось, что белые отошли в Крым по «стратегическим соображениям». Мы-то знали, сколько врангелевцев полегло в Северной Таврии. А сколько их сдалось! На соседнем участке поднял руки целый батальон дроздовской дивизии. А эта дивизия состояла почти из одних офицеров…

На фотографии я еще одет молодцом. Посмотрел бы ты на меня, когда мы на берег Сиваша вышли. Левая нога в разодранном лапте, правая в ботинке, - в подошве дыра - во!..

А ели мы баланду. Если кто найдет щепотку махорки, так всему взводу праздник. А спи - где хочешь. Хоть на берегу, хоть окоп себе в мерзлой земле выкапывай. В Строгановке, где мы остановились, во всех хатах не продыхнуть. Бойцы спят вповалку. Кричат во сне, от маяты кости ломит.

Я прикорнул в сенях крайней хаты, где наша рота расположилась, ждал, когда кого-нибудь вызовут, - всякие дела возникали по ночам: то обоз разгружать, то в карауле кто-нибудь заболевал, на подменку брали.

Ну и ночь!.. От инея затвердел воротник шинели. Сидел, помню, смотрел в сторону Перекопа, как темное небо полосуют лучи прожекторов.

Врангелевцы подступы к Турецкому валу просматривают, а там у них - главные укрепления.

Молодой, конечно, я был тогда парень. Как началась революция у нас на Урале, многие мои однолетки в Красную Армию вступили. А когда убили белые Малышева, секретаря Екатеринбургского обкома партии, мы подали заявления в РКП(б) - так тогда называлась партия наша. А потом нас послали на юг России, добивать Врангеля. Сначала держались вместе, а в боях многие погибли, получили тяжелые ранения, эвакуировались в тыл. Так помаленьку оставшиеся и начали примыкать к другим частям.

Вдруг, слышу, скрипнула калитка, кто-то приближается к крыльцу, в темноте так и прыгает искорка самокрутки. Взглянул, и под ложечкой засосало. Есть же на свете счастливцы!

У калитки маячит Матвей Ерохин, тоже сибиряк, - моя шинелишка против его - бобровая шуба. А сам он так отощал, что под винтовкой сгибается. Но держится, и голос, когда надо, подаст с острасткой.

–  Стой, кто идет?!

–  Свой!.. Свой!..
– отвечает из темноты комиссар полка Кириллов.

И направляется прямо к хате. Только начал подниматься по ступеням - р-раз - и об мои ноги зацепился.

–  Будь ты неладен, - бурчит.
– Ты кто?

–  Я? Круглов!..

–  Чего ты тут людям ноги ломаешь?.. Другого места спать не нашел… Подь сюда, раз уж я тебя встретил…

Спустился с крыльца, я за ним. Молча выходим за калитку.

–  На затянись, - и комиссар тычет мне в пальцы бычок.

Какое же это было счастье хоть разок затянуться махрой! Самым, что называется, злоядовитым самосадом. Курнул - и помирать можно!..

–  Вот что, Круглов, - говорит комиссар, - ты ведь партийный?

–  Партийный, - говорю.
– Хочешь, документ покажу?

–  Не надо мне твой документ! Я своих людей без документов знаю… Вот что, Круглов!.. Иди за мной!..

Взвалил я винтовку на плечо и пошел за комиссаром. И тут я только заметил, что он припадает на левую ногу. Вспоминаю, ребята говорили, что его еще неделю тому назад в лазарет отправили. А вот - идет… И даже отдыха Себе не ищет. Подумал я об этом и даже как-то о холоде забыл.

–  Как же так, - говорю, - товарищ комиссар, вы же ранены, по такой дороге мне здоровому и то трудно идти… Вы только скажите, я мигом все сделаю!..