Алби пожал плечами:

— Возможно.

— А по виду не скажешь, что тебе интересно.

Он взъерошил себе волосы обеими руками:

— Это история. Я еще не встречал никого, кто бы имел к ней отношение.

— Я тоже, но тем не менее…

— Вон там Ватерлоо, в противоположном направлении произошла битва на Сомме, наверняка там полегли и Петерсены, и Муры.

— Это был мой дед.

— Но ты сам говорил, что никогда его не знал. Я даже не помню дедушку. Прости, но у меня нет никакой эмоциональной связи с тем, что произошло так давно.

«Эмоциональная связь», до чего идиотская фраза.

— Прошло всего каких-то семьдесят лет, Алби. Два поколения тому назад в Париже и Амстердаме действовали нацисты. Имя Алби очень похоже на еврейское…

— Ладно, какой-то очень мрачный разговор, — произнесла Конни непривычно весело. — Кто хочет кофе?

— Самое меньшее, что могло бы случиться, — тебя призвали бы в армию. Ты когда-нибудь задумывался, каково бы тебе там было? Что значит охваченному страхом человеку находиться в лесу среди зимы, как пришлось моему деду? Без всяких вай-фай-сигналов, Алби!

— Не могли бы вы оба говорить тише? И сменить тему?

Но я едва поднял голос, чтобы заглушить шум поезда, зато Алби кричал во все горло.

— Почему ты стараешься сделать из меня невежду? — раздался его пронзительный вопль. — Я знаю все это, я знаю, что произошло. Я знаю, просто не… одержим Второй мировой войной. Прости, но это так. Мы пошли дальше.

— Мы? Мы?

— Мы пошли дальше, мы не видим повсюду одну войну. Мы не смотрим на карты и не видим везде… этих стрелок. Вот так обстоят дела, ясно? Разве это не здоровый подход? Двигаться дальше, быть европейцем, а не читать без конца эти книги, упиваясь войной?

— Ничего я не упиваюсь, я…

— Прости, пап, но я не питаю ностальгии по танковым битвам в лесах, и я не стану притворяться, что меня волнуют вещи, которые на самом деле ничего для меня не значат.

Ничего не значат? Это был отец моего отца. Мой папа вырос без папы. Возможно, Алби считал, что это нормальное, даже желательное положение дел, но все же быть таким равнодушным, пренебрежительным, это казалось… предательством, малодушием. Я люблю сына — надеюсь, это совершенно ясно, — но в ту самую секунду мне вдруг захотелось ткнуть его башкой в окно, да побольнее.

Однако я выждал немного и только потом сказал:

— Что ж, честно говоря, твое отношение мне кажется вполне дерьмовым. — В наступившей тишине мои слова не стали менее резкими.

Другие точки зрения легче воспринимаются с расстояния. Время позволяет нам отодвинуться подальше и рассмотреть вещи более объективно, менее эмоционально, и теперь, вспоминая разговор, мне ясно, что я отреагировал чересчур бурно. Я родился через пятнадцать лет после окончания войны, и все равно она набросила тень на мое детство: игрушки, комиксы, музыка, развлечения, политика, она была во всем. Бог его знает, каково было моим родителям видеть весь тот ужас их ранней юности, воплощенный в ситкомах и детских играх. Разумеется, они не подавали виду. Среди нескольких вещей, над которыми отец мог посмеяться, были и нацисты. Если потеря деда и огорчала его, то он это скрывал, как скрывал все сильные чувства, за исключением гнева.

Мой сын, наоборот, принадлежал к поколению, которое не делило страны на союзников и гитлеровский блок, не судило людей в зависимости от лояльности их прародителей. Война вошла в жизнь Алби только в виде компьютерных стрелялок. Может быть, это действительно здоровый взгляд на вещи. Может быть, в этом и заключается прогресс.

Но тогда, в поезде, мне это не казалось прогрессом. Скорее, было больше похоже на неуважение, невежество и самоуспокоенность, я так прямо ему и сказал, а он в ответ отшвырнул книгу на столик, буркнул что-то себе под нос, перелез через Конни в проход и смылся.

Мы подождали, пока остальные пассажиры вновь не уткнутся в свои газеты.

— Ты в порядке? — тихо спросила жена, как обычно спрашивают «Ты с ума сошел?».

— Со мной все чудесно, благодарю. — Мы проехали молча два или три километра, прежде чем я произнес: — Ясно, что во всем виноват я один.

— Не полностью. Примерно восемьдесят на двадцать.

— Нет необходимости спрашивать, в чью пользу.

Промелькнуло еще два километра. Она взялась за книгу, но страниц не переворачивала. Поля, склады, еще поля, задние дворы домов.

— Тем самым я имел в виду, что иногда ты могла бы поддержать меня в этих спорах.

— Я поддерживаю, если ты прав.

— Не припомню ни одного примера…

— Дуглас, я соблюдаю нейтралитет. Я Швейцария.

— В самом деле? Потому что лично мне совершенно ясно, на чьей ты стороне…

— Я ни «на чьей стороне». Сейчас не война! Хотя, Бог свидетель, иногда мне кажется, что мы действительно ведем военные действия.

Мы проехали через Брюссель, но я почти ничего не могу сказать о нем. Взглянув налево, я увидел парк и промелькнувший Атомиум, стальную конструкцию, созданную для Всемирной выставки, пятидесятую версию современного мира. Вот ее бы я с удовольствием посмотрел. Но в ту минуту я смог из себя выдавить только одно: