– Но ведь и человек там тоже руку приложил! Не одни только компьютеры. Компьютеры-то трупы в багажники не запихивают!

– Вот-вот. Только до сих пор неизвестно, кто стоит за этой аферой. Никто его не видел, но получается, что покойная Нелтье его вычислила. И он с ней разделался. Рейкееваген уверен, что это человек из ее окружения. Инспектор лелеет слабую надежду на то, что один из обрывков на стоянке потерял он, а не пани. А вдруг? Но главное, конечно, то, что пани – единственный свидетель. Единственный, кто видел водителя «мерседеса».

– «Единственный, единственный», – проворчала я. – Заладили одно и то же.

– Потому что так оно и есть.

Мы закончили перекладывать бумаги на пленку, и я принялась изучать то, что оказалось сверху кучи. Это были в основном обрывки счетов и кредитных квитанций, сплошь цифры и иногда названия мест, где я пользовалась кредитками. И как, интересно, я пойму – мое это или не мое?

– Подождите, – велела я инспектору, – так мы ничего не добьемся. Я пользовалась пятью кредитными картами, а может, и шесть их было. Сейчас я выпишу их номера, и мы с вами на пару начнем проверять. Да-да, и пан тоже. Непременно! И пан может спокойно выпить хоть сто банок пива, работы у нас до ночи. А признайте, ведь это не иначе как указание свыше, что я не порвала их.

– А почему не порвали? – спросил инспектор, отгребая к себе часть мусора.

– От лени. Вы только гляньте, сколько пришлось бы рвать. Адов труд! К вашему сведению, рвать бумагу не легче, чем ощипывать куриные перья для подушки.

Я отыскала свои кредитки, аккуратно переписала номера, и мы приступили к работе. Кое-где попадалась фамилия – увы, моя. Изо всех сил старалась я припомнить бумажку, которая валялась за колесом, вроде бы она еще была мокрая и малость побольше моих кредитных квитков… Вроде бы. Но и среди моих бумаг попадались не только квитанции, что угодно можно было обнаружить.

И все же Гурский нашел!

Сверившись в очередной раз со списком номеров моих кредиток, он потер глаза, опять сверился, засопел и посмотрел на меня.

– Или у меня со зрением нелады, или вот она! Нет у пани такого номера.

Я вырвала у него бумажку и тоже сравнила номера. Да, в списке таких чисел не было. И по размеру она была немного больше моих.

– Брюссель, – прочла я. – «Тоталь». Это с заправки. В Брюсселе я не заправлялась и вообще в Брюссель не заезжала. Езус-Мария, Юрек-Вагон оказался прав! Преступник расплачивался за бензин, когда заправлялся в Брюсселе, и выронил квитанцию на стоянке в Зволле. А есть ли там дата? О, есть! Восемнадцатое августа, подходит. Нет, рановато…

Роберт Бурский нахмурился:

– Почему?

– Если заправился восемнадцатого, то что делал с этой машиной целых три дня? Хотя, постойте, кажется, понимаю. Приготовился и держал машину в каком-нибудь гараже. Так… Свистнул у Эвы машину, отправился из Парижа в Амстердам через Брюссель, по дороге заправился…

– А почему он сразу не выбросил бумажку? – спросил Гурский таким тоном, будто перед ним сидела не я, а убийца.

Пришлось объяснить этому наивному человеку, что, заправив машину, надо сначала отъехать от бензоколонки, а не выбрасывать тут же чек на покупку бензина. Чек – доказательство, что за бензин заплачено. А то ведь как бывает? Увидит какой мошенник – валяется чек, поднимет, войдет в будку, постоит у кассы, купит шоколадный батончик за восемьдесят грошей, о бензине и не заикнется, а выйдя, заправит свою машину, уже подогнанную к колонке, и спокойно уедет. Я сама была свидетелем, как искали такого мошенника, кто-то заметил, как он поднял брошенный кем-то чек. Вот почему я всегда уезжаю со всеми бумажонками, уже использованными, и моя машина постепенно превращается в небольшую свалку.

Гурский возразил:

– Вы – другое дело. Насколько я знаю, пани никого не убивала.

– Тем более! – живо возразила я. – Если бы я планировала убийство, то уж точно не стала бы привлекать к себе внимания, ведь никто из водителей не выбрасывает тут же чек. Эх, нет этой заразе подвернуться в самом начале! Столько работы псу под хвост.

– Все равно, нам надо просмотреть до конца оставшиеся бумаги, – возразил Гурский. – Никогда ведь не известно… А вы ничего не выбрасывали из других бумаг или каких вещей?

– Люди, хорошо меня знающие, перед судом поклянутся, что я никогда ничего не выбрасываю, – с гордостью заявила я. – Это началось с тех пор, как я выкинула очень ценные фотографии, привезенные из-за границы. А три человека их так ждали! По ошибке, конечно, но кто заставлял меня так яростно наводить чистоту?! Вот с тех пор всякий раз, когда требуется навести порядок, у меня что-то делается с руками, вроде как паралич с ними случается, и не могу убираться, хоть убей! Как хотите, а я больше не в силах ковыряться в этой помойке. Пусть ваш Юрек-Вагон сам ковыряется…

Или дорогой пан, но только без меня…

– А в машине ничего не осталось?

– Ничего, уверена. Машину я попросила привести в порядок своего племянника, он взялся за дело ответственно и все, что еще находилось внутри, собрал в пакет и вручил мне. Он знает, какой меня может одолеть психоз, если что. Ну, не поручусь, может, пепельницы вытряхнул. А доказательством того, что тщательно собрал все остальное, является лупа, которую он обнаружил под задним сиденьем. Причем одна стекляшка, без оправы. А что касается пепельниц, – вдруг разозлилась я, – то если, по-вашему, я прячу в пепельницах важные для следствия документы, тогда этому самому следствию не стоит иметь дела с такой идиоткой!