Шрифт:
— Нет, брат, нет! И не думай!
Костя дважды ходил к секретарю школьной комсомольской организации и дважды длительно советовался с ним, какую специальность избрать — музыкальную или медицинскую. И оба раза секретарь, молодой преподаватель, высказывал одну и ту же мысль.
— Пойми, Костя, — убежденно говорил он, — музыка, если ты действительно любишь ее, никуда от тебя не уйдет. Если бы ты ощущал в себе большое музыкальное дарование и верил, что из тебя выйдет нечто крупное, — тогда другое дело… Но такого дарования ни ты сам, ни твои учителя в тебе не обнаружили… и, значит, ты можешь в лучшем случае стать средним оркестровым музыкантом, педагогом, администратором музыкального учреждения… Не так ли?.. Другое дело медицина… Она тебе нравится… Ты умен, пытлив, способен… Ты умеешь работать… Из тебя может выйти хороший врач, ученый, естествоиспытатель… В медицине много специальностей… Ты можешь избрать любую… Поле деятельности громаднейшее…
Отец не мешал ему учиться музыке и сам ходил в музыкальное училище слушать его выступления и радовался его успехам, но строго следил за школьными занятиями и ставил его отличные отметки превыше всего. И когда Костя окончил школу, отец сам отнес в институт документы и был очень горд, когда увидел в списках студентов его имя. Поздравляя Костю, он теребил бородку и говорил:
— Насчет музыки не огорчайся. Я, брат, роялишко давно присмотрел. И денег на это дело отложил. Так что — играй, забавляйся. Но медицинское ученье, конечно, раньше всего. Это помни!
Костя старался «это помнить», но как бы много он ни работал в институте, ежедневно находил время для музыки. В первые месяцы занятий в институте он не оставлял мысли о том, что все равно серьезно займется музыкой. Он не представлял себе, как это будет, но это должно было обязательно осуществиться.
Однако занятия в институте втягивали его все больше и больше. Вспышки тоски по «большой» музыке, как он называл то, о чем мечтал, приходили не так часто, и острота их заметно смягчилась.
Сегодня она была совсем не сильной, — слишком уж велика была радость нового положения, новой жизни.
«Отец был прав, — думал Костя, приближаясь к дому. — Это хорошо, что я врач, очень хорошо… А музыка — второе дело…»
С этой мыслью он вернулся домой, с удовольствием вытянулся на свежей простыне и, приятно утомленный, сразу же заснул.
II
Шесть недель прошли быстро, как шесть коротких дней. Поездки на острова сменялись посещениями Петергофа, Шлиссельбурга, Детского Села, Павловска, Сестрорецка. Маленький речной трамвай уступал место пароходу, потом уютным пригородным поездам с белыми занавесками на окнах, потом стоместному шумному автобусу. Дни мелькали один за другим, заполненные все новыми и новыми впечатлениями Взморье у Стрелки, бронзовые фонтаны Петергофа, парки Павловска, мрачные казематы Шлиссельбурга — все, что видел Костя в эти недели, оставалось уже далеко позади. И то, что в начале этих недель казалось отдаленным, надвинулось вдруг, сразу. Он даже не успел прочесть всю ту обширную литературу, которой он хотел «подкрепиться» перед началом работы в клинике.
И вот знакомое здание клиники, сверкающие свежей краской коридоры, знакомые лица сестер, сиделок. Старая санитарка Домна Ивановна, работающая здесь больше сорока пяти лет, увидев Костю, сразу подошла к нему:
— Кончили?
— Окончил, Домна Ивановна.
— Поздравляю с доктором. — Она протянула ему мягкую морщинистую руку. — У нас будете работать?
— У вас.
— Ну, слава богу, еще до одного выпуска дожила. Новых врачей-то страсть как приятно увидать. А матери-то как хорошо — такого сыночка подняла! Есть мамаша? — спохватилась она.
— Есть.
— Я, доктор, вижу по халатику. Такой халатик сошьет, да так выстирает, да так выгладит одна только мать.
И старшая сестра, и профессор, и ассистенты, и все, кого ни встречал здесь Костя, были приветливы и держались с ним как старые знакомые.
С двенадцати часов начался осмотр больных. В первой группе были уже ранее лежавшие здесь больные, — Костя увидел среди них тех, кого он вел, будучи студентом последнего курса. Они лежали в тех же палатах, некоторые даже на тех же койках, будто ничто не изменилось. И жалобы их были те же, что и раньше, и манера рассказывать о своей болезни была та же, и все это отчетливо восстанавливало в памяти характер их недугов. Косте было необычайно интересно скорее узнать, какие изменения произошли с ними за это время? Он внимательно читал клинические документы, подробно расспрашивал больных и самым тщательным образом выслушивал, выстукивал, прощупывал. И то, что он делал это уже не в качестве студента, нерешительного, ограниченного в своих правах и возможностях, а в должности самостоятельного врача, ординатора, наделенного законными полномочиями и обязанностями, было и радостно и страшновато. Особенную гордость и в то же время волнение ощутил Костя, когда стал осматривать новых больных. В двух случаях он позволил себе не согласиться с диагнозом, поставленным на приеме в поликлинике. Фамилия врача из поликлиники, старого и опытного терапевта, была достаточно известной и внушала уважение. Спорить с ним было и трудно и неловко. Но Костя нисколько не сомневался в своей правоте, и ему очень хотелось вписать в историю болезни другой диагноз. Лишь поздно вечером, перед самым уходом из клиники, он вдруг усомнился в правильности своих выводов и, не желая откладывать дела до завтра, тут же заново, самым тщательным образом обследовал этих больных. Он снова опросил их, снова, не пропуская ни одной детали, выслушал и направился в лабораторию, поторопить с анализами. И все же, уходя из отделения, подумал: «Какое счастье, однако, что впереди еще рентген, что больных посмотрит ассистент профессора, а потом и сам профессор. Тогда уже не будет сомнений…»
Он впервые почувствовал всю свою ответственность за диагноз, за лечение, за жизнь вверенного ему больного.
«Жизнь человека!.. — думал он. — Мне доверена жизнь человека… Я отвечаю за нее…»
Он мыл руки, продолжая думать о последнем больном, и не замечал, что уже несколько раз намыливал их, обмывал и снова намыливал.
— Ой, доктор, больно уж ты сегодня крепко взялся за дело… — подавая полотенце и добродушно смеясь, сказала Домна Ивановна. — Эдак сразу изведешься.
— Ничего, Домна Ивановна, я сильный.
— Вижу, что сильный, а только силы надобно смолоду беречь… Видишь, один только денек и поработал, а уж делаешь одно, а думаешь о другом…
— О чем это вы?
— Да вот — моешь руки, а не видишь их, о больных думаешь…
— Да… — совсем смутился Костя. — Задумался. А почему вы думаете, что о больных?
— Да уж вижу. Хороший доктор только когда спит — о больном забывает. А то и во сне их видит.
Домна Ивановна проводила Костю до вешалки и, вдруг снизив голос почти до шепота, сказала: