Шрифт:
Отрок выждал некоторое время и вновь скрылся в траве. Пригнувшись начал пробираться от одной груды тел к другой, где побеждённые лежали вместе с победителями. Часто останавливался, заглядывал в искажённые болью и смертью лица, но не найдя того, кого искал, полз дальше.
Много времени ушло у него на эти поиски. Прокрадывался то в одну сторону, то в другую. Луна, казалось, хотела помочь ему - поднимаясь выше, светила всё ярче. Но отрок в отчаянии то и дело вздымал к небу руки - куда бы не взглянул, нет кого он ищет! Нет и нет…
Наконец, утомившись и потеряв надежду, присел на землю и охватил голову горячими ладонями.
Сидел долго, не зная что предпринять. Не может же он переворачивать лицом вверх всех убитых, ведь их здесь сотни, а то и тысячи.
Вдруг его слух уловил тихий стон. Такой тихий, что мог быть заглушен другими, если бы не показался очень знакомым. Сердце пронзили радость и надежда.
Отрок быстро вскочил и, забыв о вражеских дозорных, от которых следовало таиться, побежал к большой груде мёртвых тел, откуда донёсся стон. Быстро растащил убитых, лежащих сверху, и увидел пожилого воина в окровавленной рубахе.
– Отче! Князь! Ты!
– воскликнул радостно.
– Живой?… Слава Даждьбогу и Перуну! Слава Купайле и Велесу, и всем богам - живой!… Жив князь уличей [5]– Добромир! Жив отец мой!
– Боривой, сынок, помоги мне подняться…
Отрок помог отцу сесть, и только теперь заметил с ужасом, что тот изнемогает от ран: левая нога выше колена пронзена копьём, а в груди торчит гуннская стрела.
– Погоди, отче! Я позову наших на помощь!
– и Боровой, приложив ко рту ладони, издал крик дикой утки.
[5] До сих пор не выяснено происхождение племенного названия уличей. Есть сведения, что когда-то они жили между Дунаем и Днестром - в местности, издавна называемой Углом (Кутом). Значительно позже турки назвали её Буджаком, что тоже означало - кут, угол. Может, отсюда и происходит этноним “уличи”, образовавшийся из первоначального - “угличи”?
В ответ тут же послышалось:
– Кря, кря, кря…
– Идут… Дубок, Горицвет и Всеслав, - пояснил он отцу.
– А с конями остались мать и Цветанка. Вот и все кто остался вживе. Братья мои, княжичи Богомил и Гордомысл погибли… Горицвет видел, как гунны посекли их саблями… Стрый [6] Пирогаст и Вуйко [7] Братислав полегли тоже, - я узнал их, когда искал тебя… Все лучшие мужи наши сложили головы - Хранимир и Стоян, и Русота, и Живослав, и Рябовол… Не ведаю, остался ли кто… Пожалуй лишь те, кто смог вырваться в степь…
[6] Стрый– дядька по отцу.
[7] Вуй, вуйко– дядька по матери.
– Боже, о боже, - прошептал в отчаянии князь Добромир.
– Мы решили податься к полянам… Но страшной была мысль, что завтра гунны, добивая наших раненых и деля добычу, найдут князя уличей - живого или мёртвого - и станут глумиться над ним… Вот почему я здесь и - хвала богам - нашёл тебя!…
– Благодарю, сынок, - князь притянул отрока к себе и поцеловал растрёпанную голову.
– Не знаю, дожил бы я до утра… А теперь - надеюсь…
К ним подошли три молодых воина. Сильные, стройные. На поясах, в кожаных чехлах, - короткие мечи, за спинами - щиты, луки и колчаны со стрелами, в руках - копья… Увидев князя, обрадовались:
– Жив наш князь! Жив! Слава богам!
Двое из них тут же скрестили копья - князь сел на них, обняв воинов за плечи. Те выпрямились, быстро и бережно понесли его, переступая через убитых и обходя груды мёртвых тел. Вскоре добрались к балке, где стояли их лошади. Там воинов с дорогой ношей встретили две женщины. Одна, что постарше, - лет сорока, а вторая - совсем молодая девушка.
Узнав князя, обе кинулись к нему.
– Ладо мой любый! Пораненный! Тяжко? О боги! Боги!… - запричитала старшая и прижала его голову к себе. Увидев стрелу, начала осторожно вытаскивать её из раны.
– Я сейчас… сейчас… Потерпи малость ненаглядный, ладо мой!…
Вытянула стрелу без наконечника, который остался в ране, сняла с головы платок - туго перевязала грудь князя. Делала всё быстро, сноровисто. Её сильные пальцы нежно касались тела князя, стараясь не причинять лишней боли. Губы стиснуты, строгие. В глазах - твёрдость и решимость, и только после того, как закончила перевязку, из глаз брызнули слезы.
Князь погладил пушистые русые косы жены, обнял её за плечи.
– Не плачь, Искронька… Ведь - живой… А раны - дело пустое… Заживут… Не тужи, княгиня… Выздоровлю - соберу своих уличей и опять сойдусь с каганом Эрнаком в поле… Померяться с ним силушкой… И может, тогда боги помогут мне.
– Он говорил прерывисто, с натугой. Обняв второй рукой дочку, поцеловал её голову.
– И ты вытри слезы, Цветанка!… Негоже плакать над живым… Поплачем над теми, кого уже нет с нами и чьих милых голосов мы никогда не услышим, - над княжичами, над родичами, над моими полёгшими воинами…
Князь с княгиней обнялись и с минуту молчали в безутешном горе.
Тихо. Ярко светила луна, над нею высилось тёмно-синее звёздное небо. Сюда, в глубокую балку, не долетали с поля битвы стоны раненых, не доносились ни перекличка вражеских дозорных, ни тысячеголосый гул стойбища гуннов. Только назойливое зудение комаров, вскрик испуганной птицы да задумчивое кваканье лягушек в маленьком, заросшем кувшинками озерце нарушали степную тишину.
Наконец князь Добромир поднял голову:
– Хватит, трогаемся…