Шрифт:
– Я спустился по ступенькам, приоткрыл вторую дверь. За ней тоже никого не было. Валялся сломанный ящик, корзина без ручки, стеклянные банки. Но Я же видел, как девочка скрылась за дверцей, а обратно не выходила! Позвал опять – никакого ответа. Кругом темнота. А где-то дальше, в глубине, брезжил как будто свет. Я прошёл на ощупь ещё немного. Становилось действительно светлей, хотя откуда шёл свет, было пока непонятно. Там дальше начинался ход…
– Подземный?
– Ты, кажется, обещала?
– Ой, больше не буду! Самый последний раз!
– Конечно, подземный. Было страшновато, что говорить. Я готов был уже вернуться, но потом подумал: девчонка пошла, а я испугаюсь? А что она пошла, можно было не сомневаться. Девочки бывают, конечно, трусихами, но зато они упрямы и любопытны. А любопытство бывает сильнее страха. Скоро стало понятно, откуда шёл свет. Все стены оказались покрыты светляками, маленькими, как точки. Чем дальше, тем их становилось больше. В одном месте ход раздваивался. Я подумал, подумал и пошёл направо. Потом ход даже растроил… вот не знаю, как сказать… В общем, стало три хода. Я пошёл по среднему и снова упёрся в маленькую дверцу. Толкнул её – дверца открылась. Я вышел на белый свет и оказался на городской площади…
Фонтан-плакса
– Ну, про площадь, пожалуй, рассказывать не стоит, – вдруг остановился учитель вранья.
– Ой, расскажите, пожалуйста! – опять не удержалась Таська.
Тим тоже хотел крикнуть: «Расскажите», но не успел. Учитель глянул на девочку очень строго:
– Мне кажется, по плохому поведению у тебя будут одни пятёрки.
– Ой! – вспомнила она. – Самый, самый последний раз!
– Интересно, сколько же бывает последних разов?
– Немного, – успокоила Таська. – Последний, самый последний, самый-самый последний и самый-пресамый последний.
Учитель посмотрел на неё взглядом задумчивым и удивлённым. Этот взгляд как бы говорил: а нужны ли этой девочке уроки вранья, если она сама уже столько умеет?
Рассказывать он всё равно не стал, потому что у него оказалась картинка. Там было всё нарисовано. Можно просто посмотреть.
Вот площадь с фонтаном, а вот это на ней – дворец кривобоконький, как видите, и вообще странный. Все башни, шпили и стены перекошены, как будто их накренило ветром, причём в разные стороны. Некоторые стены, чтобы не упасть, опираются друг на друга, а некоторые – на подпорки, словно старики на палки. Окна понатыканы как попало, одно выше, другое ниже. Некоторые оказались даже на трубе. Двери, маленькие и большие, все заперты, а лестницы ведут куда-то на крышу. Фонтан тоже забавный: посреди бассейна толстенький человечек в купальном костюме и галошах на босу ногу.
– Видите, – пояснил учитель, – у него иногда из глаз брызгали струи. Далеко-далеко, как у клоуна в цирке. Я захотел попить. Зачерпнул пригоршней воды из бассейна, хлебнул – и тут же выплюнул. Вода была горько-солёная на вкус, как будто минеральная. А Я минеральной воды не любил. Даже с сиропом.
– Не нравится, не пей, – вдруг подал голос Фонтан. – А плеваться незачем.
И брызнул слезами.
Я даже вздрогнул.
– Простите, – сказал. – Я не знал, что вы… это… – Он хотел сказать: что вы живой. Но засомневался, вежливо ли говорить такое живому человеку. – А почему вы плачете?
– Работа такая. Я работаю фонтаном. Неужели никогда не видел?
– Видел, только в цирке. И там был не фонтан, а клоун.
– Наверно, я. Я был когда-то клоуном. И не простым, музыкальным. На всех инструментах мог играть. И даже без инструментов. Без инструментов даже ещё лучше. И когда музыка бывала грустная, у меня иногда брызгали слёзы. Но теперь у нас говорят, клоуны не нужны. Какая, говорят, от них польза? У нас теперь требуют, чтобы от всего была польза. Даже от слёз. Говорят, в них эти… вещества полезные. Чтобы не пропадали. И вот поставили меня работать… фонтаном.
Бедняга не выдержал – слёзы брызнули так, что Я немного отскочил в сторону, чтоб не промокнуть.
– У меня норма вон до этой отметки, – пояснил Фонтан. – Выплачу – можно идти домой.
– А как это у вас получается: так сильно плакать – и так долго?
– Тренировка. Надо вспоминать каждый раз что-нибудь печальное. Какую-нибудь неприятность. Или кого-нибудь жалко станет. Особенно себя.
И вновь две струйки брызнули из его глаз.
– А сейчас вы про что вспомнили? – спросил Я.