Я молчал. Пусть говорит. Для меня ее отчаянные слова, предвещающие скорые слезы, были на тот момент самой сладкой музыкой.

– Я вообще далека от всего этого! Ты в своем мире можешь любую, без всякого принуждения. Я не понимаю, зачем нужно было меня спасать от них тогда ночью... Чем ты отличаешься от них, если делаешь то же самое?

В этот момент мне больше всего хотелось ее погладить. Но чисто в садистских целях, чтобы продавить до кровавых душевных слез. Пересилило любопытство - что же она еще мне скажет, и желание, чтобы все мои ответы дошли до нее, когда я устрою очередную бомбардировку сознания.

– Я не выдержу, Дима. Просто не смогу...
– плечи охватывает скорее интуитивно уловимая мною дрожь, глаза в пол.

И эта дикая кошечка считанные минуты назад готова была вцепиться мне в глотку? Чудеса перевоплощения, да и только.

– Ты не дал мне времени... Ничего не объяснил... Каждый день я схожу с ума, не зная, чего ожидать. Сопротивляться тебе у меня уже не осталось сил, и в этом никогда не было смысла. Я просто не понимаю. Я же ничего не сделала, чтобы терпеть этот ад! Ты понятия не имеешь, как это больно!

Истерические нотки в голосе вызвали довольную улыбку. И хорошо, что она только, что усвоила правило насчет того, где должны быть ее глаза.

– Ну, начнем сначала, Юля. За что... Ты красивая и сексапильная, тебе этого достаточно? Не надо искать заумных поводов, все до смеха примитивно. Обида? Меня так легко обидеть, по-твоему, или мы в первом классе? Дальше. Месть за то, что решила от меня свалить? Ты предсказуема. Вернулась бы по первому щелчку. Чем я отличаюсь от братвы... От той самой, которая пустила бы тебя по кругу не раз и не два, а потом бы спокойно зарыла в лесопосадке? Ответь себе сама, как по мне, тут даже комментировать нечего. Дальше. Сопротивляться ты можешь, это твое неотъемлемое право. Можешь прямо сейчас. Я даже наказывать тебя за это не буду. Ты слабая. Детка, это мир мужчин, что ты можешь ему противопоставить? Я сегодня тебе продемонстрирую, что ты не решаешь в этой жизни ничего, пока находишься в моих руках. Можешь подергаться, конечно. Меня это заводит. Но поверь мне, что ты слова поперек не скажешь. Прикажу лизать мои туфли, и тебе придется. Прикажу сосать мой член до кровавых мозолей в горле, ты будешь это делать! И не говори, что не сможешь с этим жить. Будешь, потому что я так решил. Более того, на исходе нашего приятного медового месяца ты не сможешь жить без этого!

Один отчаянный взгляд, чтобы понять, что я не играю... Чтобы окончательно потерять остатки гордости, увидев мою улыбку при виде ее душевной боли... Бриллианты слез заливают щеки, в наступившей тишине я слышу, как они падают на паркет, те из них, что не упали на кожу согнутых в позе покорности ног. Волны чужого отчаяния сперва бьют под дых, вызывая желание немедленно снять их губами - но оно испаряется очень быстро, захлестывая уже цунами ментального семяизвержения. Почему ты снова пытаешься что-то сказать, эта тишина бесценна. Зачем ломать ее ненужными фразами, которые так же беспощадно разобьются о скалистое побережье абсолютной власти, которую тебе никогда не преодолеть?

– Это вышло из-под контроля... я же могу сразу по возвращению написать заявление... это насилие. Ничего больше...
– ее голос срывается.

Даже угрожать мы разучились. Когда ты на коленях, ты уже не личность. Просто вещь, которой управляют с помощью невидимых сенсоров. Плечи сотрясают пока еще с трудом сдерживаемые рыдания. Тяжелый металл в студии. Зажигательный концерт фаната безумия в чистом виде.

– Хорошая попытка. Только против кого ты собралась играть, маленькая рабыня? Я вот сейчас в замешательстве. Сравниваю две калькуляции. Что же мне обойдется дешевле - купить прокуратуру, или организовать тебе пропажу без вести? Не на две недели, как мы договаривались, а на всю оставшуюся жизнь? Как тебе такой вариант? Формально, тебя не будет больше. Что меня остановит тогда? Ты спрашивала, зачем нижних превращают в подобие животных? А хочешь, по истечении пары лет, увидеть себя одним из таких питомцев? Тебя никто не спасет. Инсценировка твоей смерти и закрытый гроб. Не будут искать даже в моей квартире.

Последующие семь минут бесценны. Сладкие мгновения отчаянных рыданий окончательно добитой моими словами девочки. Каждая фраза прокручена на космической скорости, разобрана по составу, прошла фильтр осознания - я могу, и мало кто меня остановит. Я не произношу ни слова. Нет больше жалости и сочувствия. Есть бешеный восторг победителя. Он просто зашкаливает, уносит на недосягаемую высоту. Беспокоит только одно. Лишь бы ничего с собой не сделала. Иначе я сам ее прибью за попытку лишить меня удовольствия этим вечером.

– Будешь благоразумной, или мне прикрутить тебя к кровати?

Она меня не слышит. Да, именно так и может показаться на первый взгляд, но я прочно залез ей под кожу, именно сейчас. Я точно знаю, что все она слышит, понимает и чувствует, рыдания от душевной боли - спасительная ширма, которой можно прикрыться, чтобы избежать неудобных вопросов. Вздыхаю. Не ради какого-то эффекта, реально бесит ее молчание. Ответь и радуй мой слух дальше своими горькими рыданиями.

– Хорошо, Юля. Я не знаю, какую именно романтическую программу псевдосуицида ты сейчас рисуешь у себя в воображении, знай одно... Если я увижу, хотя бы попытку... Помнишь, как ты испугалась, когда увидела плетку в моих руках? Ты еще не видела трость. Так вот, я разукрашу тебя так, что ты неделю не сможешь ходить. И чтобы от излишней комфортабельности комнаты больше крыша не уезжала, посажу тебя на цепь в подвале. По всем законам жанра. Сравнишь потом, стоила наша светская беседа игр с собственной жизнью, или же нет.

Я знал, что она ничего с собой не сделает. Бойца в себе не задушить никакими жизненными нежданчиками. Мне нравилось пить ее боль и отчаяние. Мне впервые за долгое время до безумия нравилось быть самим собой. Она не посмела даже отшатнуться, когда я грубо сорвал с нее собственную рубашку, уже влажную от слез. Несмотря на сильное перевозбуждение, я не стал к ней прикасаться. Все вечером. Удовольствие должно дозреть. После этого я ушел, не сказав ей ни слова. И мне не надо было оставаться у двери, чтобы догадаться, что рыдания наконец-то прорвали барьеры измученного сознания аккурат, с поворотом ключа.