Я не видал Жозефа около года. За это время в нем произошла такая же великая перемена, как и в Теренции. Он поправился, поздоровел и, можно сказать, похорошел. Он был по-прежнему сухощав лицом и телом, но худым и тощим его нельзя было назвать. Лицо у него было желтое, как от загара, так и от того, что нрав у него был желчный, но этот темный цвет лица шел как нельзя больше к его большим и светлым глазам и к длинным волосам. Он был все тот же Жозеф, печальный и задумчивый, но в то же время в нем было что-то смелое и решительное. Неизменная, твердая воля, которую он так долго скрывал, выглянула наконец наружу.

Я не шевелился, желая посмотреть, как обойдется он с Брюлетой, чтобы судить по этому о том, чего можно ожидать от его встречи с Гюриелем. Жозеф, вероятно, всматривался в лицо Брюлеты и старался прочесть на нем истину. Очень может быть, что под этими глазами, сомкнутыми легким сном, он угадал мир душевный, потому что Брюлета, озаренная блеском огонька, была так хороша, так хороша, что и пересказать нельзя. На щеках ее еще пылал румянец счастия, рот улыбался от удовольствия, а длинные, шелковые ресницы опущенных глаз бросали легкую тень на лицо и как будто бы щурились и подмигивали, как плутоватые взгляды молодых девушек, которые отворачивают глазки для того, чтобы взглянуть украдкой. Но Брюлета в самом деле спала и, вероятно, мечтала о Гюриеле, ни крошки не думая о Жозефе.

Я заметил, что красота Брюлеты так поразила Жозефа, что досада прошла в нем почти совершенно. Он нагнулся и с решимостью, которой от него никак нельзя было ожидать, наклонялся к ее лицу и, вероятно, поцеловал бы ее, если бы я не чихнул в ту минуту что есть мочи.

Брюлета вздрогнула и проснулась. Я также вздрогнул и как будто проснулся, а Жозеф очутился в преглупом положении. Мы с Брюлетой приветствовали его в один голос. Она — без всякого смущения, а я — без малейшей насмешки.

Жозеф, впрочем, скоро оправился и, ободрившись, сказал, как будто ни в чем не бывало:

— Как я рад, что нашел вас здесь! Только, после годовой разлуки со старым другом, Брюлете можно было бы, кажется, поцеловать его?

Жозеф снова наклонился, но Брюлета, удивленная его странным взглядом, откинулась назад и сказала ему:

— Нет, Жозе! Я не целуюсь с мужчинами, хотя всегда рада старому другу.

— Вы стали больно суровы! — сказал Жозеф с насмешкой и злостью.

— Я что-то не помню, Жозе, — отвечала она, — чтобы хоть когда-нибудь обошлась с тобою сурово. Ты никогда не доводил себя до того, никогда не позволял себе никаких вольностей, и потому мне не для чего было защищаться от твоих нежностей. С какой же стати теперь ты требуешь от меня того, чего прежде между нами никогда не бывало?

— Господи Боже мой! Стоит ли столько толковать и ломаться из-за какого-нибудь поцелуя! — сказал Жозеф, все более и более разгорячаясь. — Если я не просил у вас того, что вы другим так щедро раздавали, так это потому, что я был дурак, ребенок. Теперь я стал умнее и смелее, и надеюсь, что вы станете обходиться со мной поласковее.

— Господи, что с ним сделалось? — сказала Брюлета, подвигаясь ко мне в изумлении и испуге. — Он ли это, или кто-нибудь другой, похожий на него? Сначала мне показалось было, что это наш Жозе, но теперь вижу, что ошиблась: наш Жозе совсем не так говорит, не так смотрит, не так чувствует.

— Да чем же я оскорбил вас, Брюлета? — спросил Жозеф, утихая при воспоминании о прошедшем и начиная раскаиваться в своих словах. — Тем разве, что стал смелее, что теперь у меня достанет духу сказать вам, что для меня вы лучше всех на свете, и что мне всегда хотелось приобрести ваше доброе расположение? Тут, кажется, нет ничего обидного, тем более что я, может быть, нисколько не хуже тех людей, которых вы подле себя терпите.

При этих последних словах в нем снова пробудилась досада. Он посмотрел мне прямо в лицо с видом человека, который ищет, на ком бы выместить свою досаду. От души желая, чтоб этот первый пыл попал на меня, я сказал ему:

— Брюлета говорит правду, Жозеф, ты совершенно изменился. Да что же тут удивительного? Мы знаем, как расстаемся, а как свидимся — знает один Господь. Не удивляйся же, если и во мне окажется какая-нибудь перемена. Я всегда обходился с тобой кротко и терпеливо, выручал из беды и утешал в скуке. Теперь уже не то: ты стал еще несправедливее, чем прежде, а я сделался гораздо щекотливее и нахожу, что тебе вовсе не следует при мне упрекать мою двоюродную сестру в том, что она целуется со всяким и позволяет всем за собой ухаживать.

Жозеф взглянул на меня с величайшим презрением и злобно оскалил зубы. Потом, скрестив руки и осматривая меня с ног до головы, сказал:

— А, вот что! Так это ты, голубчик?.. Я, впрочем, всегда это подозревал: ты хотел меня усыпить ласками и дружбой.

— Это еще что значит? — сказала Брюлета, обидясь и полагая, что Жозеф просто с ума сошел. — Какое право имеете вы осуждать меня, и как могли вы только подумать, что между мной и Тьенне может быть хоть что-нибудь дурное или предосудительное? Что вы, пьяны, что ли, или в горячке?.. Иначе вы не могли бы до такой степени забыть уважение, которым мне обязаны, и привязанность, которую я, кажется, заслужила от вас.