И, не чувствуя жара, как будто бы мы были в апреле, между тем как тогда была середина июля, он легкими шагами поднялся по берегу и исчез между густыми деревьями.

Брюлета старалась скрыть от меня свою скуку, а ей стало больно скучно, когда Гюриель ушел. Не желая говорить, она притворилась спящей: прилегла на чистом песке, положила голову на корзину и прикрыла лицо белым платком. Не знаю, спала она или нет. Раза два или три я заговаривал с нею, но, не получая ответа, положил голову на передник, который она предоставила в мое распоряжение, и притаился. Но мне не спалось сначала, потому что подле нее я все еще чувствовал себя как-то не совсем спокойно. Наконец усталость взяла свое: я забылся, только ненадолго. Проснувшись, слышу разговор и по голосу узнаю, что Гюриель вернулся и говорит с Брюлетой.

Чтобы слушать удобнее, я не поднимал головы с передника и так крепко сжал его в руках, что красотка не могла сделать ни шагу от меня, если б даже ей и захотелось этого, чего я, впрочем, не думаю.

— Наконец, я имею, кажется, право, — говорил Гюриель, — спросить вас, как вы намерены поступить с бедным Жозе. Он мне друг, и я люблю его более, нежели вас, потому что вас любить я не должен. И если у вас на уме обман, то лучше не ходите к нему, не заставляйте меня раскаиваться…

— Кто говорит вам об обмане? — перебила его Брюлета. — К чему осуждать намерения человека, не зная их?

— Я не осуждаю вас, Брюлета, а только спрашиваю, как истинный друг Жозефа. Я уважаю вас от всей души и готов поверить, что вы поступите с ним прямо и честно.

— Это уже мое дело, господин Гюриель. С какой стати я буду поверять вам свои чувства?.. Вы не имеете права судить о них. Ведь я не спрашиваю вас, верны ли вы вашей жене и откровенны ли с нею?

— С женой? — сказал Гюриель с удивлением.

— Ну да, — продолжала Брюлета. — Разве вы не женаты?

— Да кто же вам это сказал?

— Вы сами, кажется. Вчера вечером, когда дедушка, думая, что вы пришли свататься, так поспешно отказал вам.

— Нет, Брюлета, я сказал только, что вовсе не думаю свататься. Прежде чем возьмешь за себя девушку, нужно овладеть ее сердцем, а на ваше сердце, Брюлета, я не имею никакого права.

— Вот теперь, по крайней мере, вы держите себя чинно и не позволяете себе таких дерзостей, как в прошлом году.

— Если при первой встрече с вами на празднике у меня вырвалось несколько пустых слов, то, поверьте, я сказал их так, не подумав. С тех пор утекло много воды, и вы должны были бы, кажется, забыть обиду.

— Да кто же вам говорит, что я ее помню? Разве я вас упрекаю?

— Вы упрекаете меня в душе и не хотите забыть прошлой обиды. Иначе, почему бы вам не объясниться со мной откровенно насчет Жозефа?

— Мне кажется, — сказала Брюлета голосом, в котором слышалось нетерпение, — что я довольно ясно объяснилась на этот счет вчера вечером… Но что же общего вы находите между тем и другим? Положим, что я точно все забыла. Но в таком случае, менее чем когда-нибудь я могу признаться вам в своих чувствах к другому.

— Послушайте, голубушка, — сказал Гюриель, на которого хитрости и намеки Брюлеты не производили, по-видимому, никакого действия, — вчера вечером вы прекрасно говорили насчет прошедшего, но о будущем вы не сказали ни слова, и до сих пор я не вижу, что вы намерены сделать с бедным Жозефом и каким средством думаете возвратить его к жизни. Почему же вы не хотите прямо сказать мне этого?

— А позвольте вас спросить, что вам за дело до этого? Если вы женаты или сговорены, то, мне кажется, вам вовсе не следует заглядывать в сердца девушек.

— Брюлета, вам хочется непременно от меня услышать, что я свободен и могу за вами ухаживать. А вы, со своей стороны, ничего не скажете мне о себе — не так ли? По-вашему, я вовсе не должен знать, будете ли вы или нет любить Жозефа и не дали ли вы уже слова кому-нибудь другому — вот, например, хоть тому парню, который спит теперь на вашем переднике.

— Вы слишком любопытны, — сказала Брюлета, вставая и быстро одергивая передник, который я принужден был выпустить из рук, делая вид, как будто только что проснулся.

— Идем! — сказал Гюриель, на которого хандра Брюлеты не произвела, кажется, никакого действия: он по-прежнему шутил и смеялся, показывая свои белые зубы, которые одни только у него и не были покрыты трауром.

Мы снова пустились в путь. Солнце скрылось за большой тучей, которая ползла по небу, а вдали, на краю неба, слышались раскаты грома.

— Эта туча не беда, — сказал Гюриель, — она пройдет левой стороной, и если нас не настигнет другая при переправе через притоки Жуайёзы, то мы доберемся домой благополучно. Но воздух что-то очень тяжел: нужно быть на всякой случай готовым.