То, что одноглазый называл «Воздушной дорогой», начиналось сразу за полем, поросшим густым колючим кустарником в рост человека, – естественной преградой для врагов, пожелавших бы штурмовать Новоселки с запада или с юга. Но одноглазый выделил нам проводника, неразговорчивого мута, смахивающего на глисту в скафандре. Вернее, в полупрозрачном шлеме-пузыре, внутри которого свободно, на триста шестьдесят градусов поворачивалась серая голова, покрытая скорбными морщинами. Полуметровый глист довольно сноровисто передвигался на нитеобразных ножках, так что мы едва поспевали за ним по секретной тропе, довольно узкой для двух путников и мотоцикла, ведомого за руль, – ехать по извилистой тропе, к тому же бугрящейся кочками, было решительно невозможно даже на малой скорости.

Но, к счастью, путь оказался недолгим. Стена кустов, сплошь покрытых длинными и острыми иглами, закончилась, и мы вышли на открытое место.

Это и правда когда-то был перекресток. Вернее, развязка некогда широкого шоссе и пересекающей его автомагистрали, размещенной на мощных бетонных опорах.

– Воздушная дорога, – восхищенно прошептала Анья.

Похоже, до сегодняшнего дня ей не приходилось видеть столь хорошо сохранившихся эстакад. Впрочем, это и неудивительно. Даже отсюда я видел, что бетонные опоры чуть ли не полностью покрыты крыш-травой, в то время как асфальтовое шоссе под эстакадой чуть ли не полностью разрушилось. Крыш-трава растение капризное, любит только определенные типы бетона, асфальта и кирпича. Потому в этом мире-Зоне часто можно встретить прекрасно сохранившееся здание рядом с руинами, почти полностью сровнявшимися с землей…

На эстакаду вел пологий въезд. Перед въездом много лет ржавел, но так и не рассыпался щит, на котором еще можно было различить надпись: «Западный скоростной диаметр». Вероятно, до Последней войны так называлась Воздушная дорога, по которой нам предстояло добраться до центра Руин, о которых упоминал одноглазый…

Диаметр и правда остался скоростным вплоть до настоящего времени. Благодаря крыш-траве, дорога почти не пострадала от времени, да и Последняя война обошла ее стороной. Лишь кое-где обвалились незначительные участки, обнажив частую сеть ржавой арматуры. Эти провалы вполне можно было объехать и на скорости, но я предпочел не гнать – так всегда проще заметить опасность…

Постепенно сплошной лес по обеим сторонам дороги, состоящий из кривых деревьев-мутантов, сменился городскими развалинами. Знакомый пейзаж постапокалипсиса, над которым, словно красная лабораторная лампа, зависло заходящее солнце. Красивая и жуткая картина погибшей цивилизации, в руинах которой до сих пор не угасла жизнь…

То, что она не угасла, стало наглядно и очевидно после того, как мы проехали километров десять. По правую сторону от дороги открылось поистине феерическое зрелище…

Это было похоже на огромную двухступенчатую башню-зиккурат, состоящую из двух усеченных пирамид, поставленных друг на друга. У меня в голове немедленно возникло красивое слово «террикон», обозначающее не особо красивый объект. А именно – отвал пустой породы в виде насыпи, либо могильник на месте огромной законсервированной городской свалки. Такие делали в начале двадцать первого века, когда границы мегаполисов стремительно расширялись и надо было куда-то девать огромные кучи мусора, слежавшегося за долгие годы. Переносить дорого и муторно, а планы застройки уже утверждены. Так что мусор просто спрессовывали в высокое плато и консервировали, пронизав странное с виду сооружение вентиляционными шахтами для выхода метана и других газов, образующихся при гниении органики.

И сейчас на огромном земляном зиккурате, густо поросшем серым мхом, паслись десятка два боевых роботов, сумевших выжить после Последней войны. Самые умные, самые хитрые, снабженные человеческим мозгом, адаптированным к экстремальному выживанию, пронизанным микросхемами и проводами, но – живым. Правда, жестко запрограммированным создателями боевых машин на три функции: подчиняться вышестоящему командованию, уничтожать врага любой ценой и выживать в самых кошмарных условиях. Но командование этих роботов погибло много десятилетий назад, обильно удобрив своими телами землю, которую его послали завоевывать. Так что у био остались лишь две функции – убийство и выживание.

Нетрудно было догадаться, что роботы именно паслись на терриконе. Повышенный радиационный фон и присутствие таинственных Полей смерти вполне могли усилить процессы гниения внутри законсервированной свалки, а также запустить новые химические реакции, неведомые доселе. Черт его знает, что творилось сейчас внутри могильника, но очевидно, что продукты, получаемые в результате этих процессов, очень интересовали роботов.

И, скорее всего, это было топливо. Наверняка стальные мастера выживания научились как-то сжижать или сжимать метан, и сейчас каждый биоробот сидел над своей вентиляционной трубой, словно хищник на водопое, втягивая в себя живительный газ. Остальные, более мелкие, шатались неподалеку – ждали, когда более сильный собрат по человеческому мозгу нажрётся и отвалит, после чего можно будет припасть к живительному источнику. Понятное дело, без конкуренции не обходилось, – я успел заметить, как два «Раптора» увлеченно дерутся на вершине зиккурата, при этом у одного из них, более ржавого, уже полуоторван массивный хвост, и ему явно приходится несладко.

Но больше всего меня поразило то, что возле самого подножия террикона я заметил людей – тех, кого роботы охотнее всего употребляли в пищу. Но не в этом случае. Био словно не замечали двуногую добычу, сплошь затянутую в черную одежду. Или доспехи? Отсюда сложно было разглядеть детали, да, признаться, они меня и не особо интересовали. Боевые биороботы это, конечно, проблема, но люди зачастую проблема еще более существенная. Тем более люди, каким-то непостижимым образом нашедшие общий язык с кровожадными био.