Ванька выскочил в коридор, повис на шее. Я зарылся лицом в светлую шевелюру. Задохнулся от его запаха. Такой родной. Отдал ему пакет с дисками.

– Иди выбирай, во что рубиться будем.

Издал вопль индейцев сиу и унесся в комнату.

– Чаю нальешь? Устал как собака.

Лариса смерила меня надменным взглядом. В нем явственно читалось: «Что, кобель, сучки твои даже чаем напоить не могут?». А может, я придумываю, и ей уже все равно.

– Иди на кухню. «Улитки» еще теплые.

Раздался звонок мобильного. Лариса ушла в коридор. Я услышал обрывок телефонного разговора:

– Не нужен? Ну ладно, как хочешь.

Вернулась в кухню, села напротив.

– Что поход к Нинке отменяется?

– Да ну ее, эту дуру. Весь мозг мне вынесла с этим кремом. А теперь уже не нужно.

– Пап! – раздался расстроенный голос Ваньки. – Я забыл совсем. Приставку отдал Алешке. Подождешь? Я смотаюсь!

– Иди, конечно, подожду.

– Я быстро!

Лариса вышла в коридор проводить сына, потрепала его по голове, чмокнула в щеку.

Мы остались вдвоем с Ларисой. Я пил чай, ел мягкие булочки и рассматривал ее, стараясь не смутить. Гусиные лапки у глаз. На лбу морщинки стали глубже. Уголки рта опустились - она выглядит грустной. Все равно заметила.

– Что, постарела? У тебя, небось, одни молоденькие.

– Не говори глупостей. Ты же знаешь, у меня никого нет.

– Ну да, конечно.

Фыркнула. Накрутила на палец волосы. Потерла висок. Опять, наверное, голова болит. У нее низкое давление и часто болит голова. Надо же. Я помню…

– Болит?

Кивнула. Когда-то с ее головной болью я справлялся легко.

– Давай помогу?

– Не нужно. Выпью таблетку.

– Химия. И не факт, что подействует.

– А ты умеешь убеждать!

Улыбнулась устало.

– Пойдем в зал.

Усадил ее на пол, по-турецки. Все тот же ковер, помню, как выбирали вместе. Мятного цвета. Мягкий длинный ворс чуть свалялся.

Какая она напряженная! В ладони упрямо билась ее боль, не желала уходить, впитываться и растворятся. Но я продолжал упорно гладить, разминать, успокаивать… Как с Аленой… Нет… Вдруг понял, ощутил всем нутром. Не так, совсем не так. Забота об Алене была заботой топа о боте. Не больше и не меньше. И в большей степени – желанием загладить свой косяк. Забота о Ларисе была другой. Искренней. О ней. О моей женщине, пусть и бывшей. О матери моего ребенка. Кажется, я начинал понимать, о чем мне говорила Виктория.

Лариса все больше расслаблялась. Ну вот и умница. Твоя головная боль – это зажатость. Спазмы. Сейчас все пройдет. Ее голова начала склоняться. Коснулась моего плеча. Почувствовал, как она опять напрягается.

– Расслабься. А то все насмарку.

Я дышал ей в затылок. Вдыхал запах ее волос, ее духов, корицы, ванили, булочек, еще чего-то неуловимого. Сам не заметил, как руки соскользнули с плеч ниже…

– Ты чего?

Резко отстранилась. Ну вот, опять все испортил.

Вскочила. И пошатнулась. Еле успел поймать.

Держал ее в руках и сам не понимал, что происходит. Да и она, похоже тоже…

Мои губы сами нашли ее. Влажные, трепещущие. Хорошо, что на ней только домашний халатик. До сих пор дома не носит лифчик. Кожа все такая же, бархатная и пахнет корицей.

Требовательные руки сорвали с меня рубашку. Ремень, брюки…

Наш старый «мятный» ковер стал жестковат. Раньше был мягче…

…когда она замерла, впившись мне в плечи ногтями, больно, до крови, прежде чем ее сладкие судороги отправили меня в свободный полет, промелькнула совершенно дурацкая мысль: «Как хорошо… дома».

Ванька вернулся через час. Остолбенел в прихожей, когда я выглянул из ванной в одном полотенце.

– Пап? Ты что у нас останешься?

– У папы воду отключили, - крикнула Лариса с кухни.
– Он решил помыться. И да, останется. А ты что против?

– Ураааа! – Ванька промчался в свою комнату. – Сейчас в гоночки рубанемся!

– Сначала ужинать! Мужчины, кушать подано!

Горло почему-то перехватило и стало больно дышать.

Ночью мы лежали, тесно обнявшись. Наш старый скрипучий диван радостно впивался в бок продавленными пружинами. Я гладил Ларису по волосам и терялся в давно забытых ванильных ощущениях.

– Ты же не всерьез? – вдруг спросила она.

– Что? – не понял я.

– Ну, завтра уйдешь, и все будет по-прежнему?

– Ты этого хочешь? У тебя кто-то есть?

Молчание. Так стало горячо в груди. Конечно, есть. Думал - все так просто. Вени, види, вици… Ага, Цезарь нашелся.

– Дурак ты, Игорь.

Отвернулась к стене. Только не реви…

Обнял, развернул, поцеловал. Ответила, впустила.

– И я дура.

– Почему?

– Потому что дурака люблю.

Стиснул ее так, что хрустнули ребра. Диван немедленно отозвался предательским скрипом.