–  На такси? В ресторан? Это романтично, - сказала Зоя, переждав смех солдат.
– Никогда не испытывала.

–  Со мной все испытали бы.

Сержант Нечаев сказал это, обволакивая Зою карими глазами, и Кузнецов, почувствовав обнаженную скользкость в его словах, прервал строго:

–  Хватит, Нечаев, чепуху молоть! Наговорили с три короба! При чем здесь ресторан, черт возьми! Какое это имеет отношение!.. Зоя, пейте, пожалуйста, чай.

–  Смешные вы, - сказала Зоя, и будто отражение боли появилось в тонкой морщинке на ее белом лбу.

Она все держала кончиками пальцев горячую кружку перед губами, но не отпивала, как прежде, маленькими глотками чай; и эта скорбная морщинка, казавшаяся случайной на белой коже, не распрямлялась, не разглаживалась на ее лбу. Зоя поставила кружку на печь и спросила Кузнецова с нарочитой дерзостью:

–  Вы что на меня так смотрите? Что вы ищете на моем лице? Сажу от печки? Или тоже, как Нечаев, вспомнили каких-то там королев?

–  О королевах я читал только в детских сказках, - ответил Кузнецов и нахмурился, чтобы скрыть неловкость.

–  Смешные вы все, - повторила она.

–  А сколько вам лет, Зоя, восемнадцать?
– угадывающе поинтересовался Нечаев.
– То есть, как говорят на флоте, сошли со стапелей в двадцать четвертом? Я на четыре года старше вас, Зоечка. Существенная разница.

–  Не угадали, - улыбаясь, сказала она.
– Мне тридцать лет, товарищ стапель. Тридцать лет и три месяца.

Сержант Нечаев, изобразив крайнее удивление на смуглом лице, произнес тоном игривого намека:

–  Неужели так хотите, чтоб было тридцать? Тогда сколько лет вашей маме? Она похожа на вас? Разрешите ее адресок.
– Тонкие усики поднялись в улыбке, разъехались над белыми зубами.
– Буду вести фронтовую переписку. Обменяемся фото.

Зоя брезгливо обвела взглядом поджарую фигуру Нечаева, сказала с дрожью в голосе:

–  Как вас напичкали пошлостью танцплощадки! Адрес? Пожалуйста. Город Перемышль, второе городское кладбище. Запишете или запомните? После сорок первого года у меня нет родителей, - ожесточенно договорила она.
– Но знайте, Нечаев, у меня есть муж… Это правда, миленькие, правда! У меня есть муж…

Стало тихо. Солдаты, слушавшие разговор без сочувственного поощрения этой шалой, затеянной Нечаевым игре, перестали есть - все разом повернулись к ней. Сержант Нечаев, с ревнивой недоверчивостью вглядываясь в лицо Зои, сидевшей с опущенными глазами, спросил:

–  Кто он, ваш муж, если не секрет? Командир полка, возможно? Или слухи ходят, что вам нравится наш лейтенант Дроздовский?

«Это, конечно, неправда, - тоже без доверия к словам ее подумал Кузнецов.
– Она это сейчас выдумала. У нее нет мужа. И не может быть».

–  Ну, хватит, Нечаев!
– сказал Кузнецов.
– Перестаньте задавать вопросы! Вы как испорченная патефонная пластинка. Не замечаете?

И он встал, оглянул вагон, пирамиду с оружием, ручной пулемет ДП внизу пирамиды; заметив на нарах нетронутый котелок с супом, порцию хлеба, беленькую кучку сахара на газете, спросил:

–  А старший сержант Уханов где?

–  У старшины, товарищ лейтенант, - ответил с верхних нар, сидя на поджатых ногах, молоденький казах Касымов.
– Сказал: чашка бери, хлеб бери, сам придет…

В короткой телогрейке, в ватных брюках, Касымов бесшумно спрыгнул с нар; криво расставив ноги в валенках, замерцал узкими щелками глаз.

–  Поискать можно, товарищ лейтенант?

–  Не надо. Завтракайте, Касымов.

Чибисов же, вздохнув, заговорил ободряюще, певуче:

–  Муж-то ваш, сестренка, сердитый или как? Сурьезный, верно, человек?

–  Спасибо за гостеприимство, первая батарея!
– Зоя тряхнула волосами и улыбнулась, разомкнув над переносицей брови, надела свою новую с заячьим мехом шапку, заправила под шапку волосы.
– Вот, кажется, и паровоз подают. Слышите?

–  Последний прогон до передовой - и здрасте, фрицы, я ваша тетя!
– крикнул кто-то с верхних нар и нехорошо засмеялся.

–  Зоечка, не уходите от нас, ей-Богу!
– сказал Нечаев.
– Оставайтесь в нашем вагоне. Для чего вам муж? Зачем он вам на войне?

–  Должно, два паровоза подают, - сообщил с нар прокуренный голос.
– Сейчас нас быстро. Последняя остановка. И - Сталинград.

–  А может, не последняя? Может, здесь?..

–  Что ж, скорей бы!
– сказал Кузнецов.

–  Кто сказал - паровоз? Очумели?
– громко выговорил наводчик Евстигнеев, сержант в годах, с обстоятельной деловитостью пивший чай из кружки, и рывком вскочил, выглянул из двери вагона.

–  Что там, Евстигнеев?
– окликнул Кузнецов.
– Команда?

И, повернувшись, увидел его задранную большую голову, в тревоге рыскающие по небу глаза, но не услышал ответа. С двух концов эшелона забили зенитки.