Меркурин, который Фритигерном восхищался, – а кто из вези не восхищался героем? – побледнел.

Ульфила повернулся и зашагал прочь своим легким бродяжным шагом, как ходил по земле всю жизнь. И Меркурин побежал следом.

В то утро Фритигерн и Алавив не спали. Радовались победе и богатой добыче, все перебирали снятые с убитых украшения и оружие.

– Больно долго разводили мы сопли с этими предателями, – сказал Алавив. – Раньше нужно было их за горло брать, еще на берегу.

– Мы хранили верность договору, – возразил Фритигерн. Но видно было, что и он доволен тем, как обернулось дело. – Теперь императору не в чем упрекнуть нас.

Алавив только рукой махнул, кольцами сверкнул.

– Император – такое же дерьмо, как его комиты.

Фритигерн плечами пожал. Был он человек осторожный.

– Среди его комитов могут найтись один-два толковых.

Алавив расхохотался и очень похоже изобразил тявканье рассерженной лисицы. На ноги вскочил, потому что веселье рвалось из его груди. Хотелось бегать, кричать, драться. Вдруг прищурил глаза, вытянул шею, приглядываясь.

– От нас уходит кто-то.

Фритигерн тоже встал.

– Где?

– Вон, у холмов. Два человека.

Фритигерн пригляделся, светлые брови, на загорелом лице заметные, сдвинул.

– Мародеры? – жадно спросил Алавив.

Но Фритигерн головой покачал.

– Это Ульфила со своим певцом.

Алавив метнул на родича быстрый взгляд.

– Я остановлю их.

Фритигерн разом омрачился.

– Если Ульфила решил уйти, тебе его не остановить.

Алавив фыркнул. И без слов ясно было, что означает это фырканье: молодому воину в расцвете силы не составит никакого труда справиться со стариком, каким бы крепким и жилистым тот ни был.

– Ульфилу можно только убить, – сказал Фритигерн задумчиво. – Остановить нельзя.

Алавив обиженно дрогнул ноздрями.

– Раз он такой гордый, что ушел, даже не простившись, – хочешь, я убью его для тебя?

Ульфила и его спутник уже скрылись за холмом. Фритигерн все смотрел туда, где они исчезли.

– Не хочу, – сказал он наконец. – Пусть епископ Ульфила поступает так, как сочтет нужным.

Так ушел от Фритигерна Ульфила.

Вези двигались на юг, во Фракию обещанную и желанную. В небе горело круглое солнце, по хорошей дороге гремели колеса телег и копыта конские. Вперед, за несколько верст, высылались передовые дозоры, дабы избежать неприятных неожиданностей в незнакомой местности.

Вот возвращается один из дозорных, издали видать – улыбается, зубы на загорелом лице сверкают. С князем поравнялся, коня остановил.

Князь подбородком кивнул: ну, что там?

Деревня там, впереди.

Обрадовался князь известию. Рукой махнул, чтобы ромея пленного к нему позвали.

Имя ромея того было Фирмий; захвачен в самом начале готской напасти и в живых оставлен для той причины, что указывал дорогу и сообщал важные сведения о встречаемых поселениях: стоят ли там солдаты, есть ли ходы потайные или засады. За это не убивали его вези, кормили и охраняли. Фирмий сперва за жизнь свою трясся, но очень быстро в новых условиях освоился и даже тучен стал в готской неволе.

И вот князь призывает. Подбежал Фирмий к Фритигерну, пот с лысинки отер. Деревня впереди? Не иначе, как Квинтионис. Стало быть, город уже близко. Адрианополь.

Стоит ли внимания деревня сия? И весьма, светлейший! Богатый там люд сидит, хозяйства зажиточные, погреба от тяжести припасов ломятся, едва в аид не проваливаются. Солдат же там нет. Солдаты за тобой, князь, по пятам гонятся.

Улыбнулся Фритигерн. И перебежчик, голову пригнув, робко улыбнулся в ответ – а в животе аж похолодело: не зарубил бы варвар за дерзость-то такую. Но Фритигерн Фирмия молодому вези поручил: приглядывай, ибо от предателя всего ожидать возможно. И увел молодой вези Фирмия.

А Фритигерн уже кричал, приказывая семьям готским на телегах оставаться; воинов же собрал, и двинулись на деревню.

Вылетели из-за поворота дороги – стая всадников, кто в доспехе римском, на солнце как жар горит, кто в лорике кожаной, кто кольчугой разжился. Кони – по полям, сминая зеленые всходы, только комья черной земли летят. Точно огненное дыхание разгневанного божества опалило вдруг деревню. Кричали на скаку вези, гнусаво пели их роги.

К домам выскочили и с налету посекли мечами бегущих ромеев; кто сумел убежать от слепой расправы, за теми гнаться не стали. Спешились. С конями десяток воинов оставили и по домам шарить принялись.

Всего набрали: полотен для одежды, украшений золотых и серебряных, посуды красивой, зеркал медных для женщин, зерна для сева, сметаны и молока детям. Забрали свиней и коз, чтобы мясом угоститься. Какие ромеи мешать им в том пытались, тех сразу убивали. Насчет прочих думали. Правда, недолго.

Ворвался Алавив в дом, как зверь, по сторонам огляделся и первым делом хозяину голову снес; после старика заметил и зарубил – не нужен старик. Остановился с мечом в руке, на женщину молодую посмотрел в раздумьи. Та и ахнуть не успела, как переступил варвар длинными ногами через труп ее отца, схватил за руку, потащил прочь из дома. Побежала за ним, спотыкаясь; заплакать же времени пока что не было. Вывел ее Алавив на деревенскую улицу, дернув, остановил и ловко руки ей скрутил за спиной; после же сказал, обернув к себе белое ее лицо: