— А что должно было статься? Выжил здесь как-то, хотя меня мартыновцы, ваши или распутинские, живым в мерзлоте хотели закопать.

Старуха цапнула за подбородок, зашипело от боли; вырвалось, отступило на шаг.

— Ведьма! — ругнулось негромко.

— Дурак!

— Леднячка проклятая!

— Сопляк наглый!

Рассмеялось вместе с княгиней.

Та сунула руку в древний ридикюль, выкопала оттуда платок, вытерла обвислые губы, на которых собиралась липкая слюна. Присматривалось с трудом скрываемым отвращением.

— Но вот Пелки я Вашему Высочеству не прощу!

— Какого-такого еще Пелки?

— Ну, эти ваши мартыновские розыгрыши…

Старуха взмахнула платком.

— Фи! Замерзло.

— Выходит, Ваше Высочество в эти игры уже не играет? И как там сны в Краю Лютов? Под Черным Сиянием? А? Князь хороший договор подписал, Ваше Высочество его уже не поломает.

— А ты этому и рад, а?

Пожало плечами.

Она захихикала в платок.

— И вот скажи, сынок, разве я не была в отношении тебя права? Плохо ты мне приснился? А?

Я-ононе могло скрыть недоумения.

— Так ведь я же не исполнил ни одного из замыслов Вашего Высочества!

— Разве нет?

— Ба, даже жизнь спас доктору Тесле — или забыли? — который теперь Лед станет ломать.

Старуха покачивала головой, явно довольная собой.

— А оно ничего, кхрхр, ничего. — Быстро глянула над платком. — А, может, дорогуша, ты уже встречался здесь с уважаемым Александром Александровичем Победоносцевым? Или с его людьми?

— Нет?

— Кхрхрм, хррмм.

Пятнистая ладонь дрожала на рукояти трости, вторую она прижимала к губам, над которыми тоже до конца не было у нее власти, тело предавало ее на всех фронтах, ото всюду из него било во все органы чувств старческим отвратительным естеством. Отступило еще на один шаг, чтобы убраться из этого смрада. Но сама княгиня Блуцкая-Осей, а точнее, существо, проживающее в этом вонючем мешке из кожи и костей — ей ничто уже не мешало злобно радоваться, она замерзла с гримасой злобного удовлетворения, искажающего душу.

Сбежало от нее, прочь, прочь из этой комнаты. Неясный страх бился в ритме спешных шагов возвращающимися волнами. Чему это она так обрадовалась? Что, кого увидела? Ледняка, готового защищать Лёд и лютов? Так ведь это же неправда! Неправда!

Пани Галина сидела под папоротниками в компании молоденькой госпожи Юше, туалет из шифона с pailettes [341] и туалет из тафты с жемчугом. Отдыхая, попивая фруктовое вино из серебряных стаканчиков, они сплетничали о знакомых, что танцевали за прозрачной стеной.

Извинилось, чмокнуло на прощание обрамленную кружевами ручку пани Белицкой.

— Прошу прощения, будет разумнее, если остаток вечера я пропущу… Пан Войслав…

Пани Галина не выпустила руку.

— А панна, с которой вы пришли? — шепнула она, тактично отвернувшись от госпожи Юше.

— Вы знакомы с mademoiselleФилипов, правда? Если вы ее встретите, то попрошу…

— Не верю. Вы этого не сделаете, не такой вы человек…

— Какой? В чем снова дело? MademoiselleФилипов, наверняка, танцует и веселится больше всех нас, Модест Павлович нашел ей дамского угодника в мундире, она протанцует целую ночь…

— Забрать девушку на большой бал, быть может, самый большой, из тех, на которых она когда-либо в жизни своей была…

— Это правда. Она не…

— Забрать, — пани Галина возвысила голос, впервые видело тихую, как правило, супругу пана Войслава в состоянии подобного возмущения, — чтобы при первой же оказии сунуть ее в объятия незнакомца — да кто же так делает? Только человек, полностью лишенный чувства или совершенно не обращающий внимания на чужие чувства, толстокожее чудище.

— Да что вы! Ведь я здесь не забавы ради, другие дела необходимо устроить, и mademoiselleФилипов о том заранее знала.

— Да о чем вы вообще говорите? Все это не имеет значения! Нельзя так относиться к женщинам, тем более, в этом возрасте незрелой деликатности….

— Нет, нет, нет, пани все это неверно представляет. Между мной и панной Кристиной нет каких-либо романтических тонов, подобная мысль вообще…

— Пан Бенедикт! О, Господи! Да какое все это имеет значение? Вы привезли юную девушку на бал! Если вы этого не понимаете, тогда, хотя бы, вычислите. Ну?!