Наступил День Благодарения.

Жирные индюшки — символ всеобщей национальной благодарности, раскормленные гормонами до размеров овечек, стройными рядами лежали на прилавках супермаркетов и магазинов деликатесов. В некоторых малоимущих районах продавались почти за бесценок прямо с лотков, выставленных на улице. Надо отдать должное Нью-Йорку — здесь никто и никогда не умрет с голоду. Ни в праздники, ни в будни.

В ночлежке ужин тоже был щедрым и разнообразным. Постояльцы пировали. Разговаривали громко, переходя на крик. Каждый хотел быть услышанным, опознанным, признанным, хотя бы даже на несколько часов. Тот, кто не признан другими, того, вроде бы и нет на свете. Несса не стала ничего есть и, выпив горячего чаю, пошла наверх. Ей хотелось побыть хоть недолго одной, полежать в своем углу в относительной тишине и обдумать важную мысль. Мысль эта появилась у нее несколько недель назад и постепенно переросла в неодолимую идею, почти потребность. Поняв, что откладывать эту потребность больше нет сил, она начала готовиться. Впервые в своей жизни ей хотелось исповедаться не мысленно, а вслух, не себе — а священнику. Произнести свои грехи. Назвать их именами, какими бы страшными и непроизносимыми они ни казались.

Внутренняя работа проходила в ней трудно, доводя порой до изнеможения, но чаще вселяя какую-то необычайную уверенность. Не ту уверенность, что сродни болезненному, нервозному самолюбию, а новое состояние тихой, ровной правоты, как будто сложная задача жизни со множеством неизвестных начала мало-помалу открываться. Та исконная формула, которую постигли и Дед, и Васса и которая так долго не поддавалась ей, вдруг стала поддаваться и обозначать свои искомые иксы.

Несса открыла дверь в бокс. В углу кто-то плакал. Это была та женщина, рыжая Магдалина, которая во время схватки между Робин и Анжеликой вступилась за нее. Поддавшись первому порыву, преодолев опасение, Несса подошла и села рядом. Магдалина всхлипывала, обхватив голову руками. Несса погладила ее по плечу, рыдания усилились. Ей самой хотелось плакать — от жалости, от горя чужого и своего.

— Мой бывший муж женился... Я только сегодня узнала... Что будет теперь с моим мальчиком? Что с нами обоими будет? — всхлипывая, произнесла женщина.

— Ты мне все расскажешь, Магда. Все расскажешь. Давай выйдем на улицу. Нельзя тебе так, одной...

Несса помогла Магде одеться, повязала ей шарф, как ребенку. Как давно — со времен Вассы — она ни о ком не заботилась, кроме себя. Есть я, и есть кто-то, кто не я, кто, может быть, важнее, чем я.

Они вышли на улицу. Ветер поутих. Было малолюдно: День Благодарения — домашний праздник: семейные, шумно и возбужденно, собираются, прибывая и прибывая из соседних районов, городов и штатов, а те, кто одинок, сидят по своим углам или бродят по улицам, переживая особенно остро в такие часы, тяжкий свой удел.

— Я утром узнала, что он женился... — тихо начала Магда. — Мы с ним пятнадцать лет прожили. Он был всем для меня. Мужем, хозяином. Иногда я и чувствовала себя его собакой, особенно весь последний год, когда у него другая появилась... Все надеялась, что через то, что нас связывало, невозможно переступить. Мы ведь с ним росли вместе, в одном классе учились. Мне и десяти не было, а я уже любила его. Это такая любовь — не от воображения... Ничего в моей любви не было романтического или там сексуального — только желание служить. Ну разве можно через такое переступить? Когда у него та... появилась, я стала ломать себя. Каждый день ломала: знала, что у него роман, а терпела, делала вид, что ничего не знаю. И даже если знаю, то все равно — потерплю. Лишь бы с ним быть. Вот в конце концов, как собака, и оказалась на улице.

Магдалина дрожала, и Несса взяла ее под руку, прижала крепко, отдавая свое тепло, пытаясь согреть.

— Когда он меня бросил, я заболела. Знаешь, такое состояние постоянной паники... Несколько месяцев из дома не могла выйти. Внутри страх сидел — сердце стыло. Столб ледяной вместо человека. Да и сейчас не оттаяла, комок вот здесь — ни вдохнуть, ни выдохнуть. На всю жизнь теперь, наверное?

— Не на всю, Магда. Жизнь больше горя. Больше страха..

— Ты так говоришь, будто сама об этом знаешь.

— Знаю. Хорошо знаю. Меня даже в «Желтом круге» пытались лечить...

— Это что — больница такая?

— В некотором роде.

— По тебе никогда не скажешь. В тебе есть какое-то... как бы это выразить — присутствие чего-то... Бывает, что человека видишь, а не чувствуешь. А тебя чувствуешь — что-то ты носишь в себе. И в глазах это отражается и передается. Робин тебя ненавидит за твое лицо. Но я думаю, не в лице дело. А в том — есть присутствие или нет присутствия... У верующих всегда есть присутствие... Я давно заметила... Они говорят, ты верующая. Анжелика подсмотрела однажды, как ты молилась.

— А ты верующая, Магда?

— Нет, теперь нет. Вера моя вместе с разводом кончилась. Иногда думаю, какой Бог мог допустить то, что со мной и моим сыном произошло? Я когда заболела, работу потеряла. Потом пришлось из квартиры выселиться, платить было нечем. То, что он посылал, и на полмесяца не хватало. Собрала сына и перебралась в приют для матерей-одиночек, на Long Island. Там, знаешь, все-таки не так, как здесь — обращение другое... Хотя тоже — не мед. Но он забрал ребенка, через суд высудил. Решил, что приют — нездоровая атмосфера для сына. Да разве же я не понимала, что — нездоровая! Но что могла сделать? Работать сил не было. Он у меня сына с сердцем оторвал...

Магдалина снова заплакала.

Ванесса обняла ее. «Пусть никогда ни один муж не оставит жену. Пусть ни одна жена не оставит мужа...» — подумала она и вспомнила Артура: где он, что с ним? И тоска заскребла по сердцу.

Они прошли молча два темных квартала и свернули на более освещенную, жилую улицу. Здесь было уютнее, теплее.

— Скажи, какой Бог мог такое допустить? — спросила Магда и выжидающе посмотрела на Нессу.

— Может, и не Бог допустил? — предположила Ванесса, но в душе верила, что не Бог допустил.