Тяжелые шторы плотно закрывали окна, но лучи все же пробивались в комнату. И свет, и тепло раздражали. Ванесса лежала в постели лицом вниз и не могла пошевелиться. Она знала, что нужно встать и принять душ, но даже воображаемый звук льющейся воды вызывал физическое неприятие. Вода, которая когда-то доставляла ей столько радости — родник ее детства — почему-то стала чужой, пугающей сущностью. Мир отделялся от нее, и она по нескончаемой спирали двигалась вниз. «Все бессмысленно, — думала она. — Ты все равно умрешь, и все они, сегодня довольные, тоже умрут, а жизнь так и будет кружиться в своем железном колесе без меня и без них, снова жаля кого-то больно, а кого-то развлекая минутной иллюзией счастья».

Балансировать на краю... Она часто слышала это выражение в «Доме Желтого круга» от врачей и пациентов, и только теперь понимала его значение. Что-то толкает людей на край, один неверный шаг — и ты в пропасти. Эрика и Андрей, каждый по своему, сделали его. А она сама стоит на самом острие и, как цирковой акробат, манипулирует пока еще телодвижениями, манипулирует и всей жизнью, чтобы сохранить хоть какое-либо равновесие. Для кого? Для чего? Кто он, которому нужно ее существование?

Она вспомнила, что в детстве, подростком, видела настоящую пропасть. Однажды с классом они ходили в поход в горы и набрели на скалу. Разгневанный некто гигантским ножом полоснул и разрезал ее надвое, и вспоротое нутро чернело, как пасть чудовища. Что-то почудилось ей тогда в том оскале скалы? Она вспомнила, как тогда придвинулась к самому краю, превозмогая головокружение, и сковырнула ногой кусок земли и от силы, что мгновенно увлекла его вниз, вздрогнула, отпрянула. Но преодолев страх, еще раз взглянула в гулкую пустоту. Показалось, пасть пропасти приоткрылась, подразнивая и приглашая. Она попятилась тогда назад и, развернувшись, побежала прочь. Не приняла приглашения...

А теперь? Сможет ли убежать?

* * *

Но как утро переходит в день, день — в вечер, а вечер — в ночь, так и тело и мысли перетекают из одного состояния в другое, а вместе с ними и горе человеческое переливается в непрестанно меняющиеся сосуды бытия, расплескиваясь или оседая на дне. Все же Ванесса собралась однажды, прилагая усилия, и приняла душ, расчесала волосы, хотя каждое движение давалось с таким трудом, будто она увязла в вязкой трясине, и приходилось высвобождать себя оттуда по частям.

Вернулся домой Артур, и они снова сидели рядом на террасе.

— Ты должна бороться... — говорил Артур, — борись, не прекращай бороться... Я — с тобой. И всегда буду с тобой.

— Зачем? Зачем я нужна тебе? Такая...

— Ты нужна мне любая... Ты — самая большая ценность, какая у меня есть. И я не хочу тебя потерять. Помоги мне не потерять тебя...

И Несса слушала, но не понимала, как она могла быть чьей-то ценностью, если сама для себя почти перестала существовать. Что же знает о жизни он, обманутый муж ее, чего ей не дано знать?

Глава 22 Секрет доктора Берри

Капкан для искушенных душ, ловушка ложной памяти, холодный лабиринт... Не приведи войти в его бездверный мир, не ведающий света и молитв, там потолки и стены — в мутных зеркалах, в которых не узреть свое, а лишь — чужие лица. От злого умысла — без смысла отраженья. Неверие... Да упаси нас от него, Господь!

Артур списался с известным психоаналитиком — доктором Берри.

Доктор Берри, посвятивший классической психологии, и в частности психоанализу, лучшие молодые годы, только теперь, двигаясь к концу долгой, внешне успешной карьеры начинал понимать, что тайны человеческой психики так и не открылись ему. Разгадка «токсина сознания», над которой он бился со всем запалом и энергией молодости, осталась за семью печатями. С подозрительностью и сомнением вглядывался он теперь в шарады сооруженной Фрейдом модели личности, обнаруживая непозволительный ее цинизм, опасную игру ума и амбиций. Нечто неизмеримо более важное оставалось за пределами этих мертвых формул, претендующих объяснить противоречивую сложность человеческого естества пресловутым конфликтом инстинктов с моралью. Это мистическое и сверхнатуральное «нечто», все яснее осознавал именитый психолог, находилось вне мыслительной реалии и рациональной логики и тем не менее было неразрывно и непостижимо связано с человеком. В Бога доктор Берри не верил, а потому и готового определения этой чрезвычайной сущности у него не подыскивалось. Но теперь, в «горьком», как сам его называл, возрасте, суммировав собственный психический опыт и душевные катастрофы многочисленных пациентов, он начинал усматривать (или это сентиментальность подступавшей старости давала о себе знать?) в глубинной человеческой природе присутствие некоего идеала, некоего изначального чистого Прообраза. Этот Прообраз — лучшая часть каждого из людей, оказывалась погребенной под спудом болезненных импульсов и желаний, никогда полностью не удовлетворенных. Словно драгоценный клад, совершенство пребывает внутри человека и заставляет совесть подавать голос и терпеливо ждет, когда обладатель его оставит наконец тщетную погоню за сиюминутным и займется главным — начнет освобождать сокровенные черты от случайных наслоений. В этой работе разум больного воспрянет, обретет смысл и порядок. Нас подсознательно мучает наша собственная душевная грязь, как тело мучает инфекция. Не освещенные же светом идеала, порочные инстинкты будут продолжать множиться и расползаться дальше, как порча, вызывая новые психические болезни.

В этом-то и состояла теперь основная «претензия» доктора Берри к фрейдизму. Психоанализ не признавал внутреннего, духовного идеала, игнорировал его, а совесть, неустанно напоминающую об ответственности за него, рассматривал как назойливую нездоровую эмоцию, препятствующую психологическому равновесию. Природа этой «странной» эмоции не объяснялась. Не могла быть объяснена — ни потоком спонтанных ассоциаций безвольного пациента, ни толкованием сновидений, ни подсознательными оговорками. И никакая психотерапия не была способна ее полностью уничтожить. В страдающих душевными недугами и часто даже во внешне нормальных людях, каким, например, считал самого себя, мистер Берри постоянно наблюдал некоторую двойственность, половинчатость совести, не способной ни до конца выиграть борьбу с разлагающими инстинктами, ни отказаться от нее окончательно. Он подозревал, что требовалась другая сила, другой источник, который подпитал бы ослабевшее нравственное начало в человеке и помог бы ему победить. Очевидно, что этой силой не мог быть психоанализ, не разрешающий дилемму, а лишь запутывающий ходы и выходы для и без того потерявшейся души.

Невероятно, но мистер Берри «обвинял» теперь Фрейда, которому поклонялся, словно идолу, все молодые годы, и в своей несостоявшейся личной жизни.

Нет, не спасали методы классической психологии беспокойный ум, а изощренным образом усыпляли или гипнотизировали его, устраняя одни иллюзии, внушали, не менее опасные, другие, порождая ложное чувство самости. Это печальное наблюдение было личным секретом доктора Берри. И потому в последнее время он нередко ловил себя на том, что провести семинар или написать статью на отвлеченную тему ему было легче, чем изо дня в день встречаться лицом к лицу с несчастными, уповающими на исцеление.

Рассудок душевнобольного, как дом без хозяина, пребывает в хаосе и заброшенности. Кто наведет в нем порядок? Кто уберет паутину с окон, расставит по местам вещи и согреет его холодные углы? Очевидно, что фрейдизм с его псевдомистикой и гаданием на гуще подсознательного не способен на это. И разве и сам доктор Берри — пусть и с иной, чем у его подопечных способностью мыслить логически и поступать рационально, — не жертва той же леденящей душу безнадежности? Разве не просыпается и он по ночам с сосущим где-то «под ложечкой» страхом приближения старости и смерти? И чем дальше, тем сильнее этот страх. Да и кто в состоянии жить спокойно, зная свою конечность? Вот поэтому-то всякий раз (а с годами это чувство усилилось и разрослось), прикасаясь к оголенной душевной боли другого, ощущает он, эксперт в психологии и психиатрии, странную растерянность и, заглушая совесть, увеличивает и увеличивает дозы медикаментов, зная их вред, зная, что обратной дороги не будет.