Не успел я и глазом моргнуть, как в драке уже принимало участие человек пятьдесят. Слышались глухие удары, вскрики, неразборчивые бранные слова. Оранжевые пятна иногда почти исчезали на болотном фоне, иногда происходило наоборот. Над клубами серой пыли плыла зеленоватая летающая тарелка. Мне показалось, что на миг она замерла, а потом равнодушно полетела дальше, подтягивая за собой, словно на буксире, знакомый микроавтобус, медленно катящийся по улице.

Наверное, водитель увидел побоище, потому что машина явно добавила газу и, скрипнув шинами, едва не врезалась в кучу-малу. Хряснувши дверью, из микроавтобуса вывалился Пригожа и, размахивая руками, сразу же увяз в круговороте человеческих тел. Его прикрывало двое оранжевожилетчиков. Но я, издали наблюдая за развертыванием событий, понял, что они ему не помогут. Скорее — наоборот. Потому что авторитет Ивана среди некоторых представителей местных спасателей уже пересек нулевую пометку и продолжал стремительно падать вниз.

— Кретин! — коротко подытожил я действия Пригожи и, на всякий случай выдернув из-за пояса нож, побежал к месту выяснения отношений.

Нож мне пригодился тогда, когда двое камуфляжников, держа по арматурине, с разных сторон двинулись мне навстречу. И тогда, когда оранжевожилетный увалень с прищуренными глазами чуть не отрихтовал мне лицо бляхой армейского пояса, вспоровшей воздух перед самым моим носом. И тогда, когда какой-то юнец с математическими наклонностями решил пересчитать мне зубы перстнями в виде оскаленных драконьих пастей, натянутыми на все его пальцы. Я не успел как следует рассмотреть этого Лобачевского, потому что, схватившись за голое плечо, на котором лезвие моего ножа прочертило длинную красную линию, он быстро исчез среди спин, рук и искривленных лиц.

В конце концов я пробился к Пригоже, который, пригнув голову и ничего не видя перед собой, молотил наугад в разные стороны и орал:

— Прекратить! Люди, прекратите! Опомнитесь! Вам что, силы тратить некуда?

Последний вопрос был поставлен неверно, потому что кое-кто уже понял, куда следует прикладывать силы, и, узнав Пригожу, начал прорываться к нему сквозь жиденькое кольцо оранжевожилетчиков. Не знаю, как этот «кое-кто», но я все-таки прорвался сквозь ограждение и высвободил немного пространства около Ивана, беспомощно топчущегося на месте.

— Беги к машине, дурак, — лихорадочно выдохнул я ему почти в самое ухо, — и шурши отсюда, чтобы следа твоего не было!

Наверное, я все-таки сделал ошибку, назвав Ивана Валентиновича дураком. Потому что он, безумно взглянув на меня, хоть и рванулся к щели в толпе, еще не сомкнувшейся после моего отчаянного рейда, но… Но побежал не к машине, а к подъезду, из которого я недавно выскочил на улицу. За ним метнулось несколько камуфляжников. Как, впрочем, и я, потому что уже предвидел последующее развитие событий и четко представлял взросло-детское лицо Пригожи, залитое кровью.

Иван вскочил в подъезд и сразу же в нем начали исчезать фигуры обозленных камуфляжников. Я догнал бы их, если бы передо мной на земле, покрытой битым стеклом, вдруг не вырос маленький фонтанчик пыли. Еще с армии я знал, что это означает. А после крепко-накрепко закрепил свои знания в Боснии. Поэтому я действовал чисто механически, упав на землю и быстро откатившись в сторону. Краем глаза заметил второй фонтанчик, который возник за полметра слева от меня. Теперь я не сомневался: стреляли именно в меня. И не знаю, куда бы попала третья пуля, если бы толпа, топочущая за мной, не прикрыла бы собой мое многострадальное тело.

«Сглазил-таки Мельниченко, — мелькнуло в голове. — Охота, кажется, началась». Развиться этой мысли не дал Пригожа. Через окно, из которого я недавно наблюдал встречу Григория Артемовича с народом, он вылез на козырек подъезда и замер на нем с протянутой рукой, словно Ленин на броневике. Оставаясь лежать на спине и только слегка приподнявшись на локтях, я наблюдал за ним, изредка бросая косые взгляды по сторонам. Кажется, прикрыт я был крепко. Вокруг выросла изгородь из запыленных ног, а невдалеке мрачно выблескивал огромный кусок стекла, вставший на ребро на затоптанном газоне.

— Ребята, — на удивление спокойным голосом, как это было несколько дней назад на площади перед горисполкомом, начал Пригожа, — все мы на нервах. У всех нас все меньше и меньше остается сил, чтобы вытерпеть ужас от накала непонятных событий. Но если мы начнем молотить друг друга, то этих сил вообще не останется. Ну что случилось? Что за потасовка? Ведь мы же — одна команда, на которую надеются люди, на которую молятся наши женщины и защиты у которой ищут наши дети. А вы…

— Что — мы? — откликнулись снизу. — Что мы? Это ты сам с Мельниченком разберись. Подставляешь своими дурацкими приказами Григория Артемовича, а мы — отвечай…

Пригожа снова поднял руку:

— Спокойно, спокойно! С господином Мельниченком мы проводим конструктивную работу. К сожалению, Григорий Артемович бывает в Гременце только наездами и не очень хорошо владеет спецификой нашего города. Поэтому давайте все вместе поможем ему, укажем на ошибки и…

— Вот иди, укажи и помоги. Мельниченко нам рассказывал, как ты помогаешь, — вдруг зловеще донеслось сверху, и чья-то крепкая рука вылетела из окна, толкая Пригожу в спину.

Он сделал шаг на самый край козырька, закачался, стараясь удержаться на нем, развернулся к окну и, махая руками, сорвался спиной вниз. Мне показалось, что Пригожа падает прямо на меня. Падает медленно-медленно, понемногу разрастаясь на фоне снова ослепшего неба и беспомощно растопыривая руки-крылья.